0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Где снимался фильм большая поэзия

Свалка где-то рядом. Рецензия на фильм «Большая поэзия»

В День России в прокат выходит фильм Рената Давлетьярова «Донбасс. Окраина» — чуть ли не первое художественное высказывание о конфликте на востоке Украины. Конечно, косвенно о тех событиях говорили. И в очередной раз — в конкурсном фильме фестиваля «Кинотавр» — «Большая поэзия».

По сюжету картины два приятеля — Виктор (Александр Кузнецов) и Леха (Алексей Филимонов) — познакомились во время службы в армии, потом вместе повоевали на востоке Украины, а по возвращении на родину их взял под опеку их бывший командир. Пристроил в ЧОП — охранять огромную свалку в Подмосковье и изредка возить наличность для банка. В принципе, Виктор и Леха живут нормально, они даже ходят в местный литературный кружок, где со стеснением читают собственные плохие стихи и слушают плохие стихи таких же любителей.

Но однажды друзьям с риском для жизни приходится противостоять бандитам, которые грабили их банк, и они попали в поле зрения начальника службы безопасности этого финансового учреждения по фамилии Цыпин (Федор Лавров). Цыпину срочно нужны деньги, а быстро деньги можно только украсть.

Снявший «Большую поэзию» Александр Лунгин — сын знаменитого режиссера Павла Лунгина (который стал продюсером картины). В его послужном списке есть режиссерские работы (драма «Явление природы» 2010 года), но больше всего он работал сценаристом — к примеру, помогал отцу с фильмами «Дама пик» и недавним «Братством». Но его новый самостоятельный фильм попал в конкурс «Кинотавра» определенно не из-за семейных связей.

Заманчиво было бы сказать, что главным героем «Большой поэзии» стала подмосковная свалка — вполне реальная, кстати, расположенная рядом с московской Некрасовкой. Тем более что по фильму может создаться впечатление, что эта гора мусора как Эйфелева башня в лентах о Париже — видна из каждого окна, — но она и в самом деле находится прямо рядом с кварталами новостроек. Тогда и главные герои живут на этой свалке, мечтая убраться подальше, в мир модных блогеров и высокой поэзии, и фильм Лунгина-младшего обретает новый смысл и порождает новые аллюзии — мол, нельзя уехать со свалки, если свалка внутри тебя.

Но нет, это было бы, пожалуй, слишком прямолинейно.

А «Большая поэзия», скорее, о поствоенном синдроме; подобные фильмы в огромном количестве появились у нас в перестройку, а их авторы с разной степенью успешности пытались копировать подвиги еще одного обладателя этого синдрома, знаменитого Джона Рембо. Лучше всех получилось, кстати, у Алексея Балабанова, который, впрочем, никого не копировал, а просто снимал фильмы о братьях и их непростых отношениях. А вообще увлечение этим приемом шло волнами — сначала чудеса героизма показывали ветераны Афганской войны, потом — Чеченских. Сейчас к ним добавился еще один театр боевых действий.

В принципе, к конфликту на востоке Украины российские кинематографисты еще присматриваются. Всё, что связано с ним и с непризнанными народными республиками, слишком политизировано, и велика вероятность, потратив время, силы и средства на большой кинопроект, попасть в молоко. Давлетьяров рискнул, но вряд ли его увещевания о том, что нужно смотреть кино, а не заниматься поиском скрытых смыслов, услышит кто-либо кроме кинокритиков; любопытно, что этот поиск начался еще на этапе кастинга — режиссер рассказывал, что многие из приглашенных актеров отказались сниматься именно по политическим мотивам.

Лунгин пошел по другому пути и лишь обозначил проблему, причем мимоходом и так, чтобы слово «Луганск» — как место, где воевали главные герои — почти не несло самостоятельного смысла. Виктор и Леха такие не потому, что они побывали на востоке Украины и были там под бомбежками. Всё наоборот — они поехали туда, потому что они такие. Поствоенный синдром у них, похоже, с самого рождения, и вылечиться они не могут.

«Большая поэзия» вообще показывает — и медленно, на протяжении почти полутора часов создает — особенный мир, где этот синдром, пожалуй, едва ли не у всех действующих лиц, причем не только у тех, кто когда-то повоевал (а главный чоповец и Цыпин побывали в Чечне), но даже у вполне невинных младенцев.

Где эти младенцы смогли заработать данное заболевание — Лунгин-младший не говорит, а догадаться не получается. Возможно, виновата та самая свалка, которая всегда рядом.

Александр Лунгин: «Фильм «Большая поэзия» совсем не о стихах»

Александр Лунгин:
Дело не только в отце. Мой дедушка был известным сценаристом, он написал сценарии для фильмов «Добро пожаловать или посторонним вход воспрещен», «Внимание, черепаха!» и многих других. Моя мама и отчим половину жизни проработали в журнале Искусство кино. Поначалу мне казалось диким идти по их стопам — ведь мы не династия комбайнеров. Я пытался противостоять этому как мог, но в итоге занялся написанием сценариев — наверное, больше от безысходности. Но сейчас я стал смотреть на эту преемственность совершенно иначе: ведь в Италии — целые династии, которые поколениями мастерят ботинки или стулья, так почему в кино обязательно должно быть по-другому? Режиссура тоже — результат некой случайности. Если сравнивать мою жизнь с судьбой отца, думаю, мы воспринимали начало режиссерской карьеры по-разному. В отличие от него, я скорее могу назвать себя «зарвавшимся» сценаристом, а не режиссером. И вообще, все, кто работает в кино, наверняка хотели бы попробовать снять свой фильм.

Дарья Осташева:
Вы написали массу сценариев, сняли совместно с Сергеем Осипьяном фильм «Явление природы» и новеллу «Конец дежурства» в картине «Некуда спешить». «Большая поэзия» — ваша первая самостоятельная режиссерская работа в полнометражном кино. Как давно возникла идея, и что подстегнуло вас написать сценарий?

Александр Лунгин:
Этот сценарий мы написали с Сережей Осипьяном очень давно. Он был совсем другим. Веселым. Как и мы тогда. Писали для себя, продать его не пытались, да этого, наверное, и не получилось бы. И однажды мой отец спросил, нет ли у меня сценария для защиты на питчинге Минкульта. Из готового и непроданного был только этот. Совершенно неожиданно мы получили поддержку. Надо сказать, что к тому моменту сценарий очень устарел: он был создан лет десять или восемь назад. Полгода я думал, что мне теперь с ним делать. Потом переписал — по нему и сняли картину.

Дарья Осташева:
Но ведь главные герои картины вернулись с боевых действий под Луганском.

Александр Лунгин:
В старой версии сценария они служили в Таджикистане, в двухсотой дивизии, которая контролирует афганскую границу. Там тогда тоже текла вялая полувойна. Дело в том, что всегда идут какие-то малые войны. Они могли служить и в Сирии. Да где угодно. Для нашего фильма не так важно, откуда они вернулись.

Дарья Осташева:
А что еще вы были вынуждены изменить в сценарии?

Александр Лунгин:
Много чего. В целом, сюжетная канва осталась прежней, но настроение и смысл изменились. И потом, наша картина – малобюджетная. Фильм получался длинным, а снять его нужно было за 23 дня. Это почти сериальная выработка. В результате мне пришлось сократить количество сцен. В сценарии события развивались более плавно, и отчуждение главного героя происходило не так скачкообразно. Мы вынуждены были снимать картину летом, хотя лучше бы — в конце осени. Это время года больше отвечает настроению фильма и состоянию героев. Но ничего не поделаешь. Когда так экономишь на съемочных днях, в условиях нашего климата есть только два с половиной месяца для съемок. На самом деле, мы до самого конца не знали, сможем закончить картину или нет. С продюсером Ветой Кречетовой договорились, что я не буду думать об этом, а она скажет мне, когда закончатся деньги. И каждый день я ждал, вечером она объявит: «Ну все, стоп. Конец истории. Встретимся когда-нибудь потом». Однако чудом этого так и не случилось. Каких усилий и нервного напряжения ей стоило довести фильм до конца, я даже не представляю.

Дарья Осташева:
Ваша картина, в которой звучит пацифистская тема, снята уверенной рукой: в ней остро чувствуется горечь и злая ирония. Почему вам важно говорить со зрителем о войне?

Александр Лунгин:
Это фильм не совсем про войну. Если говорить честно, о боевых действиях под Луганском я знаю недостаточно, чтобы углубляться в эту тему. Как я уже сказал, герои могли служить где угодно. Мне было важно просто соотнести их истории с событиями, которые сделали их такими, какие они есть.

Дарья Осташева:
В картине герой неоднократно связывает поэзию с войной, для него она сродни боли и жестокости. Вот только писать стихи у него не получается. Один из персонажей даже называет его «поэтом без стихов». А второй пишет гениальные стихи, они словно возникают у него сами собой. Расскажите пожалуйста о смыслах, которыми вы наделили образы своих героев-аутсайдеров.

Александр Лунгин:

Да, герои, действительно, аутсайдеры. Они одиноки и у них нет никого, кроме друг друга. Понять их дружбу не проще, чем проковырять дыру в кирпичной стене пластмассовой ложкой. Безусловно, они связаны диагональной симметрией: у каждого из них есть что-то, что ценно для другого, но незначительно для него самого. Леша многое бы отдал, чтобы стать «крутым», как Виктор, а Виктору хотелось бы уметь, как Леха, складывать слова в стихи. Надо понимать, что главный герой, Виктор — не жертва войны. Все вокруг так думают. Некоторые даже жалеют его. Однако на самом деле, он — ее лорд, ее господин. А Леха — совсем другой. Он – обычный, но при этом у него есть особые способности. Леха чувствует слова. И язык делает его более сложным и умным, чем он есть на самом деле. Герои ходят в поэтический кружок, и, как всякая страсть к прекрасному, до добра их это не доводит.

Дарья Осташева:
Почему решили снять фильм о нетипичных представителях так называемого поколения игрек, насколько они изначально были понятны вам, и как в итоге удалось точно передать характеры персонажей?

Александр Лунгин:
Это предопределено сюжетом. Но если у нас, действительно, получилось точно передать характеры молодых героев, думаю, это, в первую очередь, заслуга актеров. С Сашей Кузнецовым я познакомился еще до того, как начал переписывать сценарий. К тому моменту он еще не был такой звездой, но мне хотелось его снять. И я писал роль Виктора, ориентируясь на него. Изначально предполагал, что Леху будет играть другой актер, но когда Алексей Филимонов пришел на пробы, всем сразу стало понятно, что сниматься будет он. Ему удалось вернуть потерянное в переписанном сценарии равновесие. В последней версии сценария выходило, что фильм — про Виктора, но в процессе съемок у Леши Филимонова получилось развить свою роль и «уровнять» героев.

Дарья Осташева:
Что вы искали в артистах, которых отбирали на роли главных героев? Довольны кастингом?

Александр Лунгин:
Да, доволен. Знаете, я никогда не думал, что сделаю актерский фильм. Но так уж вышло. И все парни — и Кузнецов с Филимоновым, и Федя Лавров с Женей Сытым проявили себя прекрасно. Одна из слабых сторон фильма, моей режиссуры, заключается в том, что я привык доверять словам больше, чем актерам. Может быть теперь, после работы с ними, это изменится.

Одна из слабых сторон фильма, моей режиссуры, заключается в том, что я привык доверять словам больше, чем актерам.

Дарья Осташева:
В картине звучит несколько стихотворений. Вы подбирали стихи современных авторов или писали самостоятельно?

Александр Лунгин:
Стихи сочинили специально для фильма. Я очень благодарен Андрею Родионову и Федору Сваровскому за то, что они написали для нас стихи и разрешили их немного переделать. Поэты в картине тоже снимались настоящие — это творческая группа Андрея Родионова. Главное стихотворение в фильме «Леха я или не Леха» на моих глазах написал Родионов, а я потом дописал пару четверостиший: нужно было добавить что-то прямое и грубое. Стихи в кино воспринимаются плохо. В лучшем случае, зритель запоминает только последнюю строчку, а выводить текст на экран, как это делал Джармуш, в таком фильме, как наш, мне показалось неуместным.

Дарья Осташева:
Последнюю строчку из главного стихотворения в вашей картине точно забыть невозможно. Перейдем к следующему вопросу. Мне кажется, в вашем фильме есть переклички с «Таксистом» Мартина Скорсезе. Какие картины или другие произведения искусства послужили источниками вашего вдохновения?

Александр Лунгин:
Конечно, связь с «Таксистом» — прямая, это очевидно. У фильма есть и другие референсы. Их много: от «Депана» до «МетроМанила» и «Тебя никогда здесь не было». Но так получилось, что при переписывании сценария у нас не было точного прообраза. И честно говоря, для меня самого это странно.

Дарья Осташева:
Действие картины разворачивается на фоне индустриальных пейзажей — огромной свалки на окраине, серых офисов, старых бараков и цветастых башенок многоэтажек. Где проходили съемки? Насколько для вас был важен правильный выбор локаций?

Александр Лунгин:
Важно, очень важно. Мы должны были снимать в Москве, поскольку экспедицию не потянули бы. Искали на окраине. Мой друг и наш локейшн-менеджер Рома Честнов проехал почти тысячу километров и нашел интересный район. Он называется Некрасовка и построен вокруг мусорного полигона, по высоте превосходящего двадцатиэтажный дом. Это жесткое и странное, я бы даже сказал несколько шизофреническое место: разноцветные, недостроенные кондоминиумы, пустыри, невероятно роскошные школы, напоминающие министерство культуры в Гааге и рядом с ними — черные, гнилые дачи сталинских времен. Было интересно окунуться в эту атмосферу и увидеть другую, почти неизвестную часть Москвы, которая держится в тени Садового кольца и Тверской. На самом деле, настоящая Москва — именно такая. В Некрасовке живет 300 тысяч человек. Наверное, это больше, чем все население центра. Жалко, что нас не пустили в городок гастарбайтеров. Он выглядит невероятно: бараки, похожие на пиратские корабли. Было бы круто снять там петушиные бои.

Дарья Осташева:
Как снимались эти сцены? Для съемок специально дрессировали птиц или искали настоящих боевых петухов? Можно ли рассчитывать на подпись в титрах: «При съемках этого фильма ни одно животное не пострадало»?

Александр Лунгин:
Это обычные для нашей страны бойцовые петухи выведенной в Узбекистане породы. Кажется, она называется куланги. Их кормят стероидами и аспирином, они выглядят неестественно мускулистыми и опасными, напоминают нечто среднее между фазаном и динозавром. Это воистину поэтические птицы, которые существуют только для того, чтобы убивать и умирать. Смысл их жизни заключается в смерти. Но мы никого не хотели убивать, а для фильма нужно было снять сцену с мертвым петухом. Приехал ветеринар, мы надеялись, он сможет его усыпить, как в больнице перед операцией. Но врач сказал: «Зачем ему делать укол? Просто сверните ему шею. Он же все равно не выживет». У птиц очень частое сокращение сердечной мышцы, а специального наркоза для них не разработано. Так что после анестезии они никогда не просыпаются. Мы расстроились. Стали думать, как быть. Вся группа подключилась к «плану спасения» петуха. Даже киргизы и таджики из массовки, привыкшие к петушиным боям и не видящие особой ценности в жизни птицы, стали нам помогать. В результате оказалось, что если закрыть петуху глаза, то он, как канарейка, впадает в кататонический ступор. Так мы и сняли мертвую птицу. И никто не пострадал.

Читать еще:  Каково авторское отношение к поэзии ленского

Для малобюджетного кино, как наше, фестивали — возможно, единственный шанс, что кто-то увидит фильм.

Дарья Осташева:
«Явление природы» участвовало в конкурсной программе Кинотавра 2010 года, а на 30 Кинотавре за главный приз поборется ваша новая картина. Какие эмоции испытываете перед первым показом фильма на большом экране? Почему вам важно принимать участие в кинофестивале?

Александр Лунгин:
Для малобюджетного кино, как наше, фестивали — возможно, единственный шанс, что кто-то увидит фильм, выскажет свое мнение. Конечно, надеемся на прокат, но кто знает, что будет. Поэтому, когда фильм отобрали на Кинотавр, мы обрадовались.

Ограбление, стихи на мусорной куче и лучшая роль Александра Кузнецова: зачем смотреть драму «Большая поэзия»

28 ноября вышла в прокат одна из лент-фавориток последнего «Кинотавра» драма Александра Лунгина «Большая поэзия» – вестерн московских окраин, где в каждом кадре звучит рэп. По сюжету два друга-инкассатора, живущие на окраине города и посещающие поэтический кружок в доме культуры, совершают дерзкое ограбление банка. Time Out выяснил у продюсера картины Веты Кречетовой из кинокомпании «Адрес-фильм», что стоит знать о фильме до похода в кино.

О жанре

«Большая поэзия» — один из самых оригинальных фильмов этого года, принесший на фестивале «Кинотавр» Александру Лунгину приз за лучшую режиссуру, а Александру Кузнецову — за лучшую мужскую роль. Он неразрывно связан с традицией классического нуара, критики также дают ему жанровое определение «арт-мейнстрим», сам же режиссер называет свою работу «меланхолическим вестерном», первые кадры которого отсылает к началу «Дикой банды» (1969), а финал — довольно точная инверсия картины «Буч Кэссиди и Сандэнс Кид» (1969). Прокатчики, чтобы не углубляться в детали, приклеили к фильму несуществующий ярлык «умный боевик».

О локации, где проходили съемки

Фильм снимался в подмосковной Некрасовке: рядом с жилым кварталом расположена живописная куча мусора, а с холма свалки открывается прекрасный вид на этот пост-индустриальный пейзаж. Местные жители называют окружающие эту гору мусора дома «первой линией». Район нас очень вдохновил. В съемках на большой помойной горе было много сложностей, например, мы поднимались наверх в карьерных самосвалах VOLVO, один из них я — продюсер фильма — водила сама, мы перевозили наверх технику и участников съемочной группы прямо в кузовах этих карьерных самосвалов.

О таланте Александра Кузнецова и противостоянии героев

В сцене интервью Виктора (Александр Кузнецов) известному блогеру — по сюжету, в этот момент герой понимает, что его позвали как клоуна — Виктор спрашивает: «Ад хотите увидеть?», достает из кармана военный нож и прибивает свою руку к столу. Нам нужно было убрать это подтормаживание в кадре, потому что человек не способен сам себе сделать больно, инстинктивно замедляя удар. Мы у ножа обрезали лезвие, чтобы подставить его на графике. Но Саша взял нож с этим отрезанным лезвием, размахнулся и со всей силы ударил себя ножом в ладонь, никакая графика не потребовалась. Потому то удар сильный и видно что человек со всей силы бьет себя ножом в руку, и так он сделал три раза. Мы заливали рану перекисью, дули на нее, и он снова шел в кадр.

Противостояние в кадре двух главных героев получилось очень ярким и пронзительным, Сначала на роль Виктора взяли Сашу Кузнецова, а когда появился Алексей Филимонов в роли Лехи, Саша напрягся — потому что это очень серьезный актер. В фильме Саша играет роль Виктора, который увереннее и спокойнее Лехи, в жизни все наоборот — Филимонов взрослее и мудрее. Но потом они подружились.

О курьезах на площадке и ЧОПе

У нас на площадке в сцене врезания машины в машину неправильно сработала пневмопушка и она подбросила газель, в которую как бы врезается машина, на три метра вверх. В группе мы называли этот эпизод «Трансформеры — месть павших». В некоторых автомобильных сценах синий автобус в котором ездят Леха и Витя, группа толкала руками, потому что он был старый и постоянно выходил из строя. А машину продюсера картины, которая снималась в фильме как машина Цыпина, конфисковали через неделю после съемок, так как оказалось, что у нее серьезный криминальный бэкграунд и она была куплена по поддельным документам.

«ЧОП Кречет» тоже не просто так получил свое название (кстати, в картине снимались настоящие инкассаторы, участники боевых действий в «горячих точках» от Афганистана до Сирии и востока Украины). Это фамилия продюсера фильма, очень злого и строгого — Кречетовой Виолетты.

О петухах, которые не пострадали

По сюжету оба героя, вернувшись с войны, в свободное время ходят на петушиные бои в местное общежитие гастарбайтеров и в кружок поэзии. Когда режиссеру потребовалось снять сцену с поверженным петухом, он решил, что нужно вызвать ветеринара и временно усыпить птицу. На площадку приехал ветеринар, который отказался это делать, предложив гастарбайтерам просто свернуть нашему герою шею. Оказалось, что у петухов сердце сокращается в полтора раза быстрее, чем у нас, и они не просыпаются после наркоза. Съемочная группа стала думать, как же решить задачу и оставить петуха в живых. Выяснилось, что петухи, если закрыть им глаза, впадают в кататонический ступор и некоторое время лежат неподвижно. При съемках петушиных боев ни один петух не пострадал!

Слово о полку чоповском. Режиссер «Большой поэзии» Александр Лунгин о «мужском» кино

В воскресенье в Петербурге состоится премьера «Большой поэзии» Александра Лунгина, которая выйдет в российский прокат с 28 ноября. Эдакий вестерн московских окраин про двух чоповцев–инкассаторов, которые ко всему прочему еще и пишут стихи.

До выхода на широкий экран картина прокатилась по российским и международным кинофестивалям, где была удостоена множества призов, в том числе за лучшую режиссуру и лучшую мужскую роль на «Кинотавре». «ДП» поговорил с автором о том, что такое «мужское» кино сегодня и каким оно будет завтра.

Режиссер «Трудностей выживания» и «Интернов» Евгений Торрес: «Зритель устал от зимы, надо подогреть»

«Большая поэзия» — ваш первый самостоятельный полный метр. Вам 48 лет. Почему так поздно?

— Видимо, какой–то я не быстрый. Я, собственно говоря, никогда сильно не хотел этим (режиссурой. — Ред.) заниматься. Но любой сценарист рано или поздно решается поработать самостоятельно, если у него появляется такой шанс.

То есть режиссерские амбиции были?

— Ну да. Вот эта мысль: теперь никто не испортит мои прекрасные диалоги (Смеется.)

Это правда, что прекрасные диалоги фильма «Большая поэзия» писались 10 лет?

— Не совсем так. Да, сюжетной канве десяток лет, но кроме нее в сценарии ничего не осталось. Я сильно все переписал. Изменилось все: и диалоги, и настроение. Поначалу фильм задумывался как веселый и легкомысленный, а одним из действующих лиц был Сергей Шнуров. Теперь, когда появилась возможность снять самому, я понял, что сценарий устарел. А может, и я постарел. Тут сложно сказать: система движется мимо тебя или ты сам движешься.

Ну система точно изменилась. Именно в этом десятилетии случился конфликт на Украине, и герой Александра Кузнецова, Виктор, как раз человек, вернувшийся из Донбасса. Интересно, что русский кинематограф саму войну проскочил, а осмысляет уже ее последствия.

Режиссер Михаил Идов: «Юмор — продукт скоропортящийся»

— Эти войны не прекращались на самом деле. Мы проскочили в смысле художественного освоения и более серьезные события. Например, Первую чеченскую кампанию. Кроме двух–трех старых фильмов о ней ничего не снято. Ну, может быть, еще пара сериалов, о которых сложно говорить серьезно. Это условия игры: любой фильм о войне, даже маленькой, — это очень дорогая штука. И вряд ли государство стало бы финансировать такое кино. Но эти маленькие войны идут не прекращаясь, и если бы я снимал «Большую поэзию» чуть позже — там бы могла фигурировать Сирия или ЦАР.

Сегодня, если честно, даже само упоминание Луганска кажется очень смелым поступком.

— Да нет, и Луганск, и Донбасс можно упоминать, никого это не заинтересует. Можно и роман написать и опубликовать об этой войне. Есть совсем другие вещи.

Какие?

— Вторая мировая война, например. Вот это невероятно опасная территория — я бы связываться не стал. Попытка превратить все, что связано с победой, в своего рода милитаристскую религию привела к тому, что эта тема стала минным полем. Виктора Некрасова, например, сейчас бы опять могли выслать за «изнасилованных немок».

«Большая поэзия» не обращается к прошлому, но фиксирует все, что происходит здесь и сейчас. Чоповцы — это наше новое чуть ли не сословие, про которое мы почти ничего не знаем, а их ведь сотни тысяч. В кадре звучит рэп — самая актуальная музыка. Донбасс опять же. У вас была задача сделать портрет страны конца десятых?

— Нет, такой цели не было. Для меня этот фильм о трагедии личности, а не поколения. Но то, что вы говорите, — правда. В ЧОПах работают не сотни тысяч людей, а миллионы. Это теневая империя — очень существенная часть устройства этой страны. Каждый пятый из нас — охранник. Кто–то должен был попробовать сказать пару слов и о них.

Еще обращает на себя внимание образ Москвы в фильме. Герои ни разу не выезжают на Тверскую, в кадре нет сталинских высоток. Это новые пространства, новый город.

— Современная Москва — это уже не город бульваров и не Большая Никитская. Во всем Садовом кольце живет меньше людей, чем в одной Некрасовке, где мы снимали. И этот новый образ московских окраин будет проникать в кино все чаще и чаще.

Вас это пугает?

— Нет, почему это должно пугать? Язык урбанизма стал очень абстрактным и универсальным. Если сделать нарезку из кадров из этих кварталов — то так и не скажешь, это Мальмё, Малага или Москва. Спальные районы Москвы — пока не гетто в прямом смысле слова, не парижский Сен–Дени, но, думаю, лет через десять, если урбанизм продолжит развиваться в том же направлении, этого не избежать. Пока они похожи на Вавилон — здесь все еще живет очень пестрое население, стоят огромные новые дома, а вокруг помойки — еще больше. Люди называют это «первой линией» — дома, что выходят на помойки, как на курортах — когда гостиницы выходят окнами на пляж. По улицам ездят ржавые «пятерки» и Range Rover, рядом — сталинские дачи и школы, похожие на министерства культуры в Амстердаме.

Постапокалиптическая картина. Еще недавно в таких локациях антиутопии снимали.

— В целом да. Но эта картина не очевидно зловещая. Она не связана с нищетой, как обычно показывают в гетто, — это более сложный набор. Так, видимо, и рождается что–то новое. Сложно просто пока сказать, что именно. Но то, что жить там тяжело, и то, что пространство это действует на человека неврологически агрессивно, мне кажется очевидным.

Давайте чуть–чуть поговорим о кастинге. Александр Кузнецов — наш новый Петров, новый Козловский, он везде. Вам такая популярность артиста помогала или, наоборот, казалась лишней?

— Его популярность нагнала нас. В момент, когда я с ним познакомился и подумал, а напишу–ка сценарий под него, Кузнецов еще не был никаким Петровым и не был даже восходящей звездой. Пока я писал и мы готовились, стало понятно, что это случится. А пока снимались и занимались постпродакшеном — это случилось. Я только рад, дай бог ему удачи.

Но вам эта популярность скорее на руку? Или вы, как некоторые другие режиссеры, любите, что называется, «незамыленные лица»?

— 28 ноября мы выходим в прокат, вот тогда и узнаем, сыграет это мне на руку или нет. Сейчас не существует определенного ответа на вопрос, обеспечивают ли звезды сборы. Скорее даже ответ отрицательный. Тем более что мы не «употребили» Кузнецова привычным способом. Но у нас есть и второй главный герой, Леша, которого играет Алексей Филимонов, он не менее важен, чем персонаж Кузнецова.

С Филимоновым, кстати, ситуация обратная. Ярко начинал, а сейчас пропал со всех радаров.

— Мы надеемся, что он сейчас перезапустит свою карьеру. У него были разные личные обстоятельства, о которых он, если захочет, расскажет сам. Но сейчас он в прекрасной форме, словно остро заточенный карандаш, можно бумагу резать. Ему уже 38 лет, и он созрел, конечно, для чего–то серьезного. Ему надо отсоединиться от привычного амплуа молодого гопника, он готов для куда более сложных драматических вещей. Сейчас Леша снимается в сериале, где играет Вертинского, и все идет к тому, что скоро он громко вернется. По крайней мере я хочу в это верить.

Сложно не заметить влияния на «Большую поэзию» раннего Скорсезе.

— Скорсезе оказал влияние почти на всех, кто занимается кино. К тому же почти любой фильм в этом жанре движется в горизонте, очерченном «Таксистом» и «Злыми улицами». Тут соотношения неизбежны.

Но именно в этом году Скорсезе внезапно вновь «главный режиссер». Самый обсуждаемый фильм «Джокер» — ему оммаж, самый ожидаемый — «Ирландец» — его новый фильм. А еще все эти громкие высказывания о том, что сейчас кино, а что — нет.

— Да, еще можно вспомнить «Тебя здесь никогда не было» в позапрошлом году — практически ремейк «Таксиста». Мне просто кажется, что определенные слои в американском независимом кино никуда не подевались, они продолжают оказывать влияние на индустрию, и их ничем не заменить. Если ты обращаешься к некоторым вещам, то оказываешься именно в этом ландшафте.

Еще одно явление, повлиявшее на «Большую поэзию», как мне кажется, — французская «новая волна». Даже не по технике съемки, а по характерам персонажей. Малоговорящие, курящие мужчины, способные на поступки. Жесткость граничит с нежностью и наоборот.

— Если говорить о Мельвиле, то его влияние безусловно. Но вообще, наш фильм — это скорее меланхолический вестерн. Он начинается с оммажа «Дикой Банде» Сэма Пекинпа, а заканчивается инверсией последней сцены из «Бутч Кэссиди и Санденс Кид».

Уходящие примеры «старой» маскулинности. Сегодня это может стать поводом для критики, как на «Кинотавре», где развернулось некое противостояние мужского и женского кино. Вас, конечно, называли представителем первого, которое и победило. За что жюри подверглось обструкции кинокритиков.

— Это проблема тех людей, которые считают, что существует «повестка дня», и ей будто все должны следовать. Хотя по моему мнению, именно сейчас актуальности, как художественного обязательства, уже не существует. Каждый может делать то, что хочет, не обращая внимания на конъюнктуру. И это единственное преимущество времени, в котором мы находимся. А маскулинность сама по себе не может быть темой фильма, это смешно.

Дело не в теме фильма, просто сейчас сильно меняются гендерные роли на экране.

— Деление кино на мужское и женское я и называю «повесткой дня». В этом смысле наш фильм ортогонален общему фестивальному движению. Если, конечно, считать, что его политику действительно кто–то формулирует. Но вы уже вспомнили про «Джокер», итоги Венецианского кинофестиваля, как я их понимаю, ставят идею о том, что есть устойчивые фестивальные тенденции, под сомнение. Мне кажется, сейчас можно не оглядываться на правила.

Читать еще:  Поэзия как опыт

Мужское и женское кино существует?

— Мне кажется, уже нет. Но по–настоящему ситуация выровняется, когда женщины осознают внутреннее право снимать не только о себе, но и о мире вокруг. В том числе и о мужчинах.

Персона: Александр Павлович Лунгин

— Родился 23 сентября 1971 года в Москве. Окончил истфак МГУ им. Ломоносова.

— Российский кинорежиссер и сценарист. Сын режиссера Павла Лунгина.

— Автор сценариев к фильмам «Братство», «Дама Пик» и многим другим. В качестве постановщика дебютировал в 2010 году лентой «Явление природы» в соавторстве с Сергеем Осепьяном.

«Неправильно 46-летнему человеку “фигачить” манифесты»: режиссер Александр Лунгин о «Большой поэзии»

В прокат вышла криминальная драма Александра Лунгина «Большая поэзия», получившая приз за режиссуру на «Кинотавре». В ней сотрудники ЧОПа в свободное от работы время посещают занятия местного поэтического кружка. Антон Фомочкин встретился со сценаристом и режиссером Александром Лунгиним, чтобы поговорить о его полнометражном дебюте, ПТСР и найти ответ на вопрос: «Леха я или не Леха».

«Братство» заканчивается на моменте, который находит условное продолжение в «Большой поэзии». Войны разные, разные времена, но последствия и травмы схожи. Насколько вас интересует эта тема?

Сценарий «Братства», который назывался «Белые солдаты», был не совсем таким, каким в результате вышел. Но так можно сказать, да. Это две части такой мужской трилогии, а третья — та, ради которой я сейчас ездил в Дагестан. Незакрытые гештальты тут, видимо, перетекают друг в друга. Если пользоваться персонажной системой «Белых солдат», то Виктор (персонаж Александра Кузнецова в «Большой поэзии» — прим. ред.) близок к Ларьку (персонаж Александра Кузнецова в «Братстве» — прим. ред.). Мы познакомились с Александром Кузнецовым, когда я его на эту роль выбирал. И потом я объяснял ему, что эти герои в некотором смысле похожи. Что касается травмы, то формально это все про ПТСР — и во многих отношениях это одна из самых раскрученных болезней века. Поэтому относительно Виктора мне хотелось бы сразу сказать, что ПТСР он не страдает. Его драма в том, что его считают жертвой войны, а он ее лорд. И он, конечно, похож в каком-то смысле на репликанта, которого играет Рутгер Хауэр в «Бегущем по лезвию». А Леха из «Большой поэзии» (персонаж Алексея Филимонова — прим. ред.) как раз является жертвой войны. И видят они эту войну каждый по-своему.

Как вы для себя объясняете такую востребованность Александра Кузнецова?

За таким бурным ростом, как правило, стоит типаж. Универсальный даже, поскольку оказывается, что и на Западе они его с удовольствием снимают. К тому же он хороший актер и очень старается. Я позвал его, когда он еще не был раскрученным, это происходило по ходу дела. Но и Леша Филимонов в прекрасной форме сейчас. Он стал старше и созрел для других вещей. Посмотрим, что с ним будет после того, как сыграет Вертинского (в сериале Авдотьи Смирновой — прим. ред.).

Кадр из фильма «Большая поэзия»

Раньше вы рассматривали возможности попробовать себя в режиссуре полного метра?

Я не очень этого хотел и до сих пор считаю себя скорее «зарвавшимся писателем», нежели режиссером. Но все, кто этим занимаются, так или иначе хотели бы попробовать себя в постановке, поэтому шанс мне подвернулся, и бросить его я уже не мог.

Сценарий был написан давно, и изначально это была другая история. С чего она для вас началась?

В случае «Большой поэзии» это было искусственно-принудительное написание сценария во многом. Мы сидели с Сергеем Осипьяном, моим другом и соавтором, когда вышло «Явление природы». Не очень знали, что делать, и решили написать какой-то сценарий. Он сказал, давай напишем про поэтов. Меня это изумило и показалось совершенно нелепым. Мы его написали. Он валялся и валялся. Когда мы неожиданно получили деньги на дебют, то было понятно, что что-то надо с ним сделать. Прошло много времени, я постарел, и теперь я уже совсем не такой веселый, каким был тогда. Да и система изменилась.

«Большая поэзия» на Кинотавре-2019

Это была более веселая история?

Да. Думали, например, позвать Сергея Шнурова на главную роль.

Когда вы сели переписывать текст, интонационные изменения были продиктованы обстановкой вокруг?

Не знаю, что сильнее изменилось, окружающий мир или я сам, это как в относительности движения, можно понять только со стороны. Ты движешься или система. Задача была подвести это к тому, что мне самому было бы интересным.

Мы говорили о ПТСР, мне кажется, ваш фильм в этом смысле ближе к американской традиции, например, к тому, как эту тему развивал тот же Фолкнер.

Это фильм, выстроенный в американской традиции, конечно. В каком-то смысле он является меланхолическим вестерном, начинается с оммажа «Дикой банде» Сэма Пекинпа, а заканчивается точной инверсией финальной сцены «Буча Кэссиди и Сандэнс Кида».

Вы как-то объясняли для себя, почему они занимаются поэзией?

Я себе это так объясняю. Ничего такого уж не случилось. Не резали головы, прошли без заметных ран. Была маленькая война. Виктор что-то увидел на этой войне, и то, что он там увидел, это была какая-то правда. Это сделало его одиноким, сделало его поэтом. Когда они жили в библиотеке Луганска, он был окружен книгами, которые никогда не читал. Все время скучно, делать нечего. Он стал их читать, ему показалось, что в этих диковинных словах тоже есть правда и есть люди, живущие в окрестностях этих слов. Он попытался сделать все от него зависящее, чтобы перейти в систему этой правды, но у него не вышло. Что касается Леши, он сам по себе не очень занимался стихами, просто он способный. Так бывает. Его язык умнее него самого. Он его чувствует, хорошо болтает. Каждый из них владеет чем-то бесконечно ценным в глазах другого и не очень ценным в своих глазах. И в этой «прокрустовой» социологии, где у одного есть коробок, а у другого — спичка, этот сюжет развивается.

«Большая поэзия» — съемки фильма

То, что один может украсть деньги, а второйстихотворение, но при том они остаются в странных дружеских отношенияхэто все от одиночества?

Конечно. Они сидят на этой карусели. Черные, скорбные, вдовы над гробом, никому не нужные, никого у них нет, кроме друг дружки. Поэтому разобраться в их отношениях невозможно. Они спаялись во что-то, могут многое друг другу простить, все делают вместе. Тем более что Виктор был готов отдать деньги. А если бы Виктор попросил, Леха бы отдал ему свое стихотворение. Наверное, попади он в другую библиотеку, прочитай Хагакурэ, я не скажу, что это бы хорошо закончилось, но ему было бы проще.

В вашей картине мужчины либо поэты, либо солдаты, берущиеся за оружие. Возможно ли что-то третье между?

Это история про двух людей. Виктор в этом смысле не просто человек. Не поэт, не солдат, а чудовище.

Притом их начальник тоже прошел военные действия.

В ЧОПах работают такие люди. Это почти теневая империя, которой принадлежит наша страна. У нас низовой ЧОП, они все такие. Меня спрашивают про украинский конфликт, но это не имеет значения. Делай я этот фильм сейчас, была бы Сирия или ЦАР. Первую версию мы написали, когда вторая Чеченская война закончилась, тогда это был бы Таджикистан, где стояла бы сотая дивизия. На их время всегда хватает.

Вы погружались в мир ЧОПов?

Конечно. Они делятся на три эшелона. Наверху находятся «гэбэшные» ЧОПы. Огромные, влиятельные, секретные. Потом идут «ментовские», а самый низкий эшелон — это «военные» ЧОПы, они часто поставляют бойцов в верхние. Но управляются такими людьми, как Ротный. Они охраняют «Пятерочки», помойки, стоянки. Иногда делают и большее, если кто-то получил шестой разряд и имеет право носить оружие. Это один из пунктиков национальной безопасности, можно получить пять лет за то, что у тебя найдут патроны. И создание оружейной комнаты — это очень сложная вещь, без связей в Росгвардии и выше это невозможно сделать. Поэтому такая у них иерархия, приезжают к ним каждые полгода, проверяют, как они охраняются.

Кадр из фильма «Большая поэзия»

Московский район у вас представляется обособленным. Есть важный кадр в фильме, когда персонаж Филимонова курит чуть ли не в клетке панельных домов. Они намного больше героев. Вы изначально подбирали именно такие объекты?

В кино всегда стараешься что-то выбирать. Мы много и долго искали. Это близко расположенный к Люберцам район Некрасовка, куда как раз прокладывали метро, когда мы снимали фильм. Он так и выглядит. Этот урбанизм, он фрактальный, состоит из дискретных, сложно вырезанных лоскутов, прорастающих внутрь себя, повторяя свою структуру много-много раз. А вокруг него могут лежать странные пустоты, отделяющие от всего остального. В Некрасовке живет тридцать тысяч человек. Москва давно уже такая. Садовое кольцо, которое мы привычно воспринимаем как Москву, отбрасывает на эти районы непомерно большую тень, но люди-то живут там. И агломерация, эти пятнадцать миллионов все там. Во всем Садовом живет столько, сколько в Некрасовке. Это новая реальность для нас, но, я думаю, она будет все чаще и чаще проникать на экраны. Все это просто огромная рваная бахрома городов, которые растут, и мы почти этого не замечаем. Мы нашли район, где построены двенадцатиэтажные дома, которые стоят вокруг помойки, которая в полтора раза их выше. Местные жители называют это первой линией, ряды домов стоят у свалки, как отели у моря. Они, с одной стороны, давящие и клаустрофобические, а с другой — невероятно пестрые, потому что там все находится вместе. Ржавые «пятерки» припаркованы вместе с «Рендж Роверами». Оно не бедное. Это не нищета, которую вы можете найти в настоящих мирах. Это тупик. Виктор этого не ощущает, для него это часть той пустыни, которую он открыл на войне. А Леша, будучи обычным парнем, переживает то, что они все должны сейчас переживать. Это похоже на время, когда я был молодым и заканчивал школу, конец советской эпохи. Жить было можно, но никаких каналов вертикальной мобильности не было. Где родился, там и пригодился. Когда мы застаем утро на помойке, которую они сторожат, мы пытаемся снимать эту помойку так, будто это казахская степь, на что она и похожа с разных ракурсов.

Ваши сценарные работы, в том числе написанные в тандеме «Парень с Марса» или «Горячие новости», несмотря на жанровую направленность, обладают какой-то общей меланхолией, особым ощущением героев. Те же «Горячие новости» вполне воспринимаются вестерном. Вы ведете для себя эту линию?

Так про себя и узнаешь. Занятие такими вещами и есть сеанс общественного психоанализа. Теперь можно увидеть, из каких тематизаций и навязчивых образов я состою. Что касается этой мужской трилогии, про которую я говорил, то, конечно, вестерновская природа там осмыслена. «Белые солдаты» тоже были вестерном в большей степени, чем историей о конце войны, которой уже почти нет. И следующий фильм про ММА, если он получится, то он тоже будет вестерном. Это одна из причин, по которым я ездил в Дагестан. То, что в Дагестане не снимают вестерны, очень странно. Это не Кавказ, который мы привыкли видеть, это плато, изрезанные каньонами разного вида, пустыни, поднимающиеся в гору. Там можно снимать с большим успехом, чем Серджио Леоне это делал в Италии. (Улыбается.) Что касается интонации, то, видимо, да, уже который раз у меня герой сидит в конце и смотрит в пустоту.

Как вам кажется, большая поэзия сейчас возможна только в поступках?

Та, которую я умею видеть, — да. Конечно, этот фильм не про поэзию в буквальном смысле слова. Столкнувшись с миром полууличной поэзии, я его не знал. Когда мы изначально писали сценарий, я проштудировал сайт «Стихи.ру» и ничего особенного там не нашел. Нашел только одно двустишие, которое мне очень понравилось и которое было в фильме, но в результате мы не смогли связаться с авторами, поэтому пришлось его заменить. Оно было подписано существом или группой существ, которые называли себя «Группой постмодерна». И звучало оно так: «В нашей гребаной жизни все как-то двояко, где же ты Морфеус, ***** тебя в сраку». Когда мы стали делать фильм, Андрей Родионов нам очень помог. И его группа, которая у нас на слэме, это настоящий слэм. Они написали нам настоящие стихи.

Кадр из фильма «Большая поэзия»

Ближе к финалу «Братства» есть эпизод, когда солдат несется по минному полю и выкрикивает слова из припева песни Летова…

Там линия выпала того, как они возвращаются из плена инженера Хашима, она в фильм не вошла, а эта сцена была заключительной сценой их возвращения. Они встречали полубезумного афганского старика, который им говорит, что Бог любит насилие. И Грек кричит после того, как убивает мальчика. Он убивает его не в кишлаке, а непосредственно перед этой сценой. И кричит: «Прав был старик, Бог любит насилие».

Грек ощутил войну так. Но герои «Большой поэзии» на крик не срываются. Для вас это связано с тем, что это последствия вялотекущей войны?

«Белые солдаты» был вестерном, в котором люди мало говорили и в основном на дари. Я предполагал, что мы не будем это переводить. В сценарии Грек, например, вообще не говорил. Он не понимал речь вокруг, и мы не понимали. В фильме это получилось по-другому. Но в основном мы смотрели на все его глазами, и выкрик был его реакцией. В «Большой поэзии», очевидно, слишком много слов. Из-за условий производства мне пришлось сильно его сократить — не в объеме, а немного структурировать по-другому. Отчуждение главного героя происходило не так скачкообразно, как это получилось в фильме, из-за этого пришлось больше полагаться на слова. У нас было всего 22 дня, это очень коротко, были еще две довольно большие каскадерские сцены. Двухчасовой фильм снять за такое время сложно.

В рецензиях я читал сравнения «Большой поэзии» и «Брата». Для вас является симптомом времени то, что Виктор в одной из сцен говорит, что «уже ни*ера не будет»?

Понимаете, когда меня про «Брата» спрашивают, я считаю, что в данной ситуации эта связь очевидна и во многих отношениях случайна. Так получилось, что прошло уже столько лет, но такого типа фильма не было с тех пор, поэтому мы оказались соседями. Поэтому кажется, что один фильм продолжает другой. Но вообще-то это совершенно разные фильмы, и главное их отличие в том, что «Поэзия» — это история про драму личности, а не трагедию поколения. Я не пытаюсь обобщать и придавать этому такое звучание. Неправильно 46-летнему человеку «фигачить» манифесты. А «Брат», безусловно, нам это рассказывал, и претензия его была именно такой.

Читать еще:  С чем можно сравнить поэзию

Так есть ли ответ на вопрос «Леха я или не Леха»?

Александр Лунгин: «Страна, где мы все живем, принадлежит ЧОПам»

Режиссер рассказал о своем дебютном фильме «Большая поэзия», который выходит в российский прокат

Главные персонажи фильма – герои нашего времени – чоповцы. Кадр из фильма

«Большая поэзия» — первая картина Александра Лунгина, который до этого стал соавтором сценария снятого его отцом, Павлом Лунгиным, фильма «Братство», — уже успела завоевать призы за лучшую режиссуру на «Кинотавре» и на фестивале «Меридианы Тихого». Главные герои – Витя (Александр Кузнецов) и Леха (Алексей Филимонов) – вместе служили в армии, воевали в Луганске, а теперь работают в ЧОПе, в качестве то охранников стройки, то инкассаторов. В свободное время – в поэтический кружок и на петушиные бои. Однажды ребята становятся свидетелями ограбления банка, после чего Витя, пытавшийся задержать бандитов, получает награду, а Леха, которому деньги нужны куда больше, – нет. Поиски им денег рифмуются с поэтическими «баталиями» героев, один из которых чуть талантливее, другой – чуть честнее. Специально для «НГ» кинообозреватель Ольга ГАЛИЦКАЯ поговорила с Александром ЛУНГИНЫМ о том, как он чувствует себя в кресле режиссера и что думает о современной поэзии, войне и Новой Москве.

Какой вы видите аудиторию вашего фильма?

– Как показала практика, молодежи он больше нравится. А так, когда работал над фильмом, я, честно говоря, не думал об аудитории. Да и не очень‑то верил, что она будет. Прокатчики наши («ПроВзгляд») меня удивляют. Мне‑то казалось, что если наберем 10 миллионов, то это хорошо. Но они делают ставку на совершенно другие цифры. Даже говорят, что меньше 35 – это провал. Может, они что‑то такое особенное знают про аудиторию, умеют с ней работать. Ведь на «Паразитах» собрали 50 миллионов. Учитывая, что «Каннская пальма» никакого влияния на прокат в нашей стране не оказывает, для зрителей это просто корейский фильм – и вот такой потрясающий результат.

Почему история работы над «Большой поэзией» оказалась долгой?

– Мы написали сценарий с моим другом Сергеем Осепьяном лет десять назад, и он был совсем другой, почти комедийный. Думали Сергея Шнурова на главную роль позвать. Но с фильмом тогда не случилось, и все забыли уже про сценарий. А потом так вышло, что звонит однажды Паша (Павел Лунгин, отец. – «НГ».) и говорит: «Слушай, у тебя есть какой‑нибудь сценарий? Давай попробуем его подать на господдержку. Полностью готовый сценарий был только один – «Большая поэзия». Мы его и подали, но я нисколько не верил, что все это приведет к какому‑то результату. Но привело. Получили деньги на дебют. А потом я осознал, что прошло много лет, и сценарий страшно устарел, я сам изменился, уже не такой веселый. И полгода думал, что же теперь делать, а потом взял и переписал все заново. Осталась только общая канва: поэты, инкассаторы. И название. Остальное изменилось – настроение, герой, тема.

И все же, отчего путь к дебюту получился таким длинным?

– Даже не знаю. Послушайте, я ведь скорее только зарвавшийся сценарист, к режиссуре особо не стремился, так оно вышло само собой. Не то чтобы я к этому шел долго и упорно. Просто представилась возможность, и я подумал, что если не рискну попробовать, то буду сильно жалеть. И потом я так давно в этом мире колыхаюсь, знаю, что чувствуют все сценаристы. То, о чем «Пули над Бродвеем» Вуди Алена: «зато они больше не будут портить мои диалоги». Поэтому, наверное.

По сути, повторили путь своего отца. Он тоже долгое время был только кинодраматургом с большим опытом, ничто не предвещало, что вдруг станет заметным режиссером.

– Его роль в моем режиссерском дебюте очень значительна. Он меня долго уговаривал, убеждал, что надо самому сделать кино.

Насколько трудно стать главным человеком на съемочной площадке, руководить созданием фильма?

– Режиссура учит тебя компромиссу, а я сам по себе, в общем‑то, бескомпромиссный, негибкий и довольно‑таки свирепый. Я борюсь с собой, но мне это тяжело. Потом это профессия плохо влияет на характер. Если ты адреналиновый маньяк, то, конечно, сам процесс съемок очень волнует. Постпродакшен и вовсе – чисто истерический опыт. Живешь только во взгляде других людей. А я совсем не истерик. Приятно, как и всем, одобрение, но я не настолько в нем нуждаюсь, чтобы все это меня уж так влекло. Поэтому у меня противоречивые ощущения от всего этого дела.

Как сложилась пара неразрывных друзей, которых сыграли Александр Кузнецов и Алексей Филимонов? Долго искали актеров?

– Когда Паша снимал «Братство» по моему сценарию – фильм сначала назывался «Белые солдаты», – я делал кастинг для него. Так и познакомился с Сашей, он пришел на пробы. Тогда он еще не был таким востребованным и известным. А после, когда я переписывал сценарий «Большой поэзии», я сразу же подумал, о нем. Мне было, конечно, проще написать про 45‑летних людей, своих ровесников. Но такими путями я уже ходил, это было бы совсем уже финское кино.

А что в этом плохого?

– Да ничего. Просто отклика никакого, как кричишь в старый колодец.

Но Каурисмяки же имеет отклик.

– Да, но… Знаете, что сказал нам фестивальный директор Марко Мюллер по поводу «Явления природы», которое мы с Сережей Осепьяном сняли на фотоаппарат? Сказал: «Ребята, нормальный получился фильм. При условии, что вы были бы финнами. А от Восточной Европы, простите, мы ждем другого». Я тогда обиделся, а теперь понимаю, что, по сути, он прав. Это рынки такие, а не что‑то еще. И на этот раз подумал, что пойду от актера. Так что в переделанный сценарий я Сашу вписывал изначально. В роли второго героя я сначала хотел снимать одного хорошего и совсем неизвестного актера. Но пришел Леша Филимонов на пробы, и стало ясно, что именно он должен сыграть. Я очень надеюсь, что «Поэзия» перезапустит его карьеру. Он давно не снимался в главной роли, собственно, после «Кислорода» Ивана Вырыпаева у него не было в кино больших ролей. А он сейчас в прекрасной форме – как отточенный карандаш. У актеров, как у спортсменов, это не длится вечно. Леша Филимонов уже взрослый на самом деле, ему 38 лет, просто выглядит сильно моложе, лицо такое. И он созрел совершенно для других ролей. Ему надо перестать играть молодых гопников.

И в «Быке», победившем на «Кинотавре», он мелькнул в таком же качестве.

– У него сложилось амплуа, привязавшееся к нему, и я так же его использовал. Но сейчас он у Дуни Смирновой в сериале играет Александра Вертинского. Я очень за него рад. Ну а с карьерой Саши Кузнецова все отлично, большие перспективы очевидны.

Почему поэзия вышла в заглавные герои фильма?

– Трудно сейчас вспомнить почему, так возникло еще в первом варианте сценария. Я ничего в то время не знал ни про слэмы, ни про другие формы существования современной поэзии, ни о местах ее обитания.

С поэтами реальными сотрудничали?

– Есть такая группа Андрея Родионова, он ведет в Театре.doc такие встречи, это его ребята. То, что вы видите в фильме, это самый настоящий слэм, документальный. Участники действительно в качестве призов получают совсем мелкие деньги, максимум семь с половиной тысяч рублей. Тот, кто занимает первое место, выигрывает билет в Красноярск на Всероссийский слэм. А если и там побеждаешь, то получаешь билет в Париж. Не знаю, как они это там делают на разных языках, но как‑то делают. Родионов нам очень помог. Он и Сваровский писали стихи, я их потом немного дополнял, к одному концовку присочинил. Понимаете, в кино же стихи плохо воспринимаются, в лучшем случае люди последнюю фразу запоминают. Поэтому мне нужно было что‑то более грубое, внятное в финале стиха. Но сам факт, что они разрешали со своими стихами что‑то делать, это очень благородно с их стороны. А те стихи, которые остальные ребята читают, они сами и написали, это их творчество. Парень, который читает стихи про бабушку, связавшую носочки, их звезда. Как раз он выиграл приз и поехал в Красноярск. А рэп Лёхи в начале сам Филимонов сочинил. Пришел на съемку и говорит: «Может, послушаешь, я тут какую‑то хрень набросал». Оказалось, прямо в десятку.

Для вас после съемок продолжают иметь значение эта поэзия и поединки поэтов?

– Я прочитал пару книг Андрея Родионова, пока мы вместе работали, они мне понравились. Но в целом меня вся эта тусовка, конечно, изумляет. Очень неожиданная тяга к поэзии, к сочинительству.

Срез общества, где главные персонажи – охранники, как возник в сценарии?

– Мне это кажется крайне важной темой. По сути, эта страна, где мы все живем, принадлежит ЧОПам. Такая теневая империя. Мы ее практически не видим, не замечаем. А мы в проблему углубились, изучили вопрос.

Как вы это делали?

– Ну, как это обычно происходит? Как всегда в кино, открываешь одну дверь, за ней другую, искали, кто бы нам помог. И нашли. Нам был нужен самый низовой ЧОП. Они делятся на ярусы. Наверху гэбэшные ЧОПы, они огромные, таинственные.

Туда не проникнуть?

– Наоборот. Туда‑то нас и пускали. Но нам они не подходили, больно понтовые. Вы даже не представляете, что им на самом деле принадлежит в Москве. Они как пылесосы. Всасывают всех людей, способных на многое. Так решали проблему 90‑х. Сложно устроенная система, там куча разных интересов, конфликтов. Потом идут бандитские, они пониже в этой иерархии. Я так понимаю, что перестрелки, которые случаются в Москве, это как раз охранники стреляют друг в друга. А самый низ – это тот, который мы показали: армейские ЧОПы.

Человек, который становится чоповцем, может потом вырваться, изменить свою жизнь? Бывают такие случаи.

– Конечно, бывают. Но в целом существует огромное количество людей, которые пожизненно связаны с ЧОПами. У нас были консультанты из этой среды. Один из них учил Сашу стрелять, учил двигаться в условиях перестрелки, дал свой бронежилет на съемку, ему казалось, что киношные, бутафорские слишком легкие. Я потом рассмотрел этот жилет внимательно, в нем такие пластины вставляются. В этой пластине, там, где сердце, была дырка от выстрела. Так что они люди, повидавшие многое.

А как вы для себя придумали биографию своего героя? Что это за человек?

– Он из Карелии, как мы знаем. Думаю, у него было непростое детство. Дальше он попал в армию. Он не десантник, не спецназовец, он индеец.

Это что значит?

– Он самоучка. На войне сложилась его личность.

Вы не раз говорили о герое Саши Кузнецова, что он «лорд войны» и в этом его трагедия. Вы сами встречали таких людей?

– Да. Война сложная штука. Современная культура научилась многое упрощать, это плохо. Когда я писал сценарий «Братства», прочел много воспоминаний о современных войнах, в том числе про войну в Ираке. Там тоже пишут про войну стихи, песни. Помню меня тронули воспоминания одного парня. У него была подруга‑журналистка, блогерша. Они хотели сделать серию репортажей, разоблачающих войну. Он записался в морскую пехоту. Там служат по четыре месяца, потом перерыв. Можно вернуться, но можно и не возвращаться. И он пишет: «Я остался на новый срок. Мои взгляды не изменились. Я по‑прежнему считаю, что война – это зло, она приносит кошмарные страдания и ужас невинным людям. Но я ничего не могу с собой поделать. Если честно, то я закрываю сейчас глаза и вспоминаю, как мы летели по ночной пустыне, и как еще теплая броня была подо мной, и никто не знал, услышим ли мы выстрел из темноты. Ничего круче в моей жизни не происходило. Готов еще раз сказать – война страшное зло. Но то, о чем я говорю, тоже правда». С девушкой он расстался после всего пережитого. Понимаете, человек не просил войны, не хотел ее, но она вошла в его жизнь и осталась в ней.

Петушиные бои как появились в фильме?

– Нам важна была птичья символика. Массовка, которая у нас была, восточные люди, киргизы, все прекрасно разбираются в этих боях, выращивают бойцовых птиц, делают ставки. Мы делаем акцент не на самом бое, нам было важно, как Виктор смотрит на умирающего бойцового петуха. Он для него символ собственной жизни. И Леша предал его, когда, как говорится, еще не успел трижды прокричать петух.

Поражает город, то, как вы его снимали. Этой Москвы в кино еще не показывали.

– Мы много проехали по Новой Москве. Она невидимая почти для нас. Держится в тени от Садового кольца, которое несравнимо меньше. Хотя на самом деле это и есть самая настоящая Москва. Новые районы, там живут 350 тысяч человек. Шизофреническое какое‑то пространство, которое как будто имеет целью свести человека с ума. Все вместе выглядит дико. Разноцветные дома, построенные по каким‑то испанским проектам, сталинские дачи, странные здания школ. Люди на «Рендж Роверах» и на ржавых пятерках. И все это вокруг мусорного полигона, который выше, чем 25‑этажный дом. Плюс современный урбанизм, который напрочь лишился национальной природы. Трудно сказать, что это и где – Манила, Малага, Москва.

Финальный эпизод, когда Виктор решается на смертельную авантюру, вызывает много вопросов. Почему он выбрал такой путь?

– Но он же не собирается выживать. Он разбил себя, как насекомое о лобовое стекло машины, когда она мчится на большой скорости. Это последнее, что он мог сделать, чтобы не стать чудовищем. Если говорить о том, на кого похож Виктор, то вспомните героя Хавьера Бардема в «Старикам тут не место», каким он написан в книге Кормака Маккарти. Его зовут Чигур. Он бы судил людей. Ведь, кроме как к маленькому Павлику и немножко к другу Лёхе, он ни к кому не испытывает жалости, к себе тоже. Он знает, чем все кончится. Этот Леша может себя тешить надеждами, как человек, постоянно загнанный в тупик и всегда рассчитывающий на авось.

Вы уже решили, что будете снимать дальше?

– Пока что мне нужно войти в свой привычный ритм, восстановиться. В принципе у меня была идея «мужской трилогии». Сначала «Белые солдаты», которые стали «Братством» Павла Лунгина. Потом «Большая поэзия». И я еще хотел снять фильм о дагестанских бойцах. О боях без правил. Поэтому до конца года съезжу в Дагестан и решу, получится ли. Посмотрим.

Оставлять комментарии могут только авторизованные пользователи.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector