0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Истина как поэзия

Обзор фильма Игра на понижение

Игра на понижение (The Big Short)

«Нас ведёт к беде не то, что мы чего-то не знаем, а то, что мы знаем наверняка, а это знание ошибочно.»

Основанный на реальных событиях и книге Майкла Льюиса финансовый триллер Адама Маккея рассказывает о крахе рынка ипотечных кредитов и глобальном финансовом кризисе 2007—2008 годов.
2005 год. Доктор Майкл Барри — управляющий хедж-фондом — вычисляет, что финансовую систему скоро ожидает огромное потрясение в виде лопнувшего ипотечного пузыря. Рискуя миллиардом долларов своих клиентов, он решает заработать на жадности крупнейших банков и идёт против остального рынка. Несколько финансистов — Джаред Венетт, Марк Баум, Чарльз Геллер, Джейми Шипли и Бен Рикерт — обратив внимание на аномальное поведение Барри и разобравшись, в чём суть его тактики, понимают, что грядущий кризис может принести им миллионы долларов прибыли и также решают заработать на мировой финансовой катастрофе.
Совершенно не ожидал, что фильм окажется настолько увлекательным, интересным и. смешным! «Игра» в миг стала для меня любимейшей экономической картиной всех времён и народов, переплюнув даже поистине фантастического «Волка с Уолл-стрит». Совершенно сумасшедшая лента — невообразимо яркая, запоминающаяся, смешная, интересная, динамичная, остросюжетная, захватывающая, лёгкая — и в то же время, по-настоящему страшная, глубокая, тяжёлая и очень грустная. Фильм-изобличение жадной верхушки мира, за грехи которой приходится платить простым смертным.
Что удивило больше всего — чрезвычайно грамотное построение сюжетной линии — когда все дальнейшие события, вроде бы, итак известны, но, тем не менее, от происходящего на экране оторваться абсолютно невозможно. Поражает и необычайный эмоциональный и психологический накал, а также безудержная динамика повествования — как раз именно то, чего так не хватало тематическому брату-близнецу «Игры» — «Пределу риска».
Жанр фильма тоже определить достаточно трудно. С одной стороны, это классический финансовый триллер. С другой же — отменная комедия на грани фарса, когда не успеваешь отдышаться между приступами смеха. И лишь после просмотра приходит понимание, что «Игра» — прежде всего, качественная драма, в которой зрителю на пальцах и со здоровой долей доброго юмора объясняют причины недавнего мирового финансового кризиса. Авторы сумели найти идеальный баланс между жанрами и создали совершенно неординарное, смелое и фантастически интересное кино.
И что забавно — несмотря на обилие цифр, финансовых деталей и специфической экономической терминологии, лента смотрится на удивление легко и непринуждённо, весело и с полным погружением в сумбурный мир Уолл-стрит. Сценаристам удалось максимально простым языком и без единого грамма пошлости объяснить обычному, не сведущему в тонкостях экономики зрителю, причины возникновения и громкого взрыва громадного ипотечного пузыря с последующим содроганием глобальной экономической системы. Особенно порадовало, как критически важные и сложные моменты и понятия для далёкого от мира цифр зрителя растолковывают буквально на пальцах в своих камео различные популярные медиа-личности — от певицы Селены Гомес до актрисы Марго Робби (куда же без эффектного привета «Волку с Уолл-стрит»!).
Отдельно следует отметить, как филигранно обошли авторы фильма вопросы нравоучений и проталкивания морали, умудрившись сухо оперировать исключительно цифрами и фактами — никакого неприятного осадка от идейной пропаганды фильм после себя не оставляет, и каждый зритель сам для себя расставляет персонажей на шкале добра-зла.
Сюжет — реально увлекателен. Так живо, динамично и нестандартно рассказать про скучные финансовые перипетии — тут одного таланта будет мало! За фильмом следишь, не отрывая от экрана глаз. Поражает обилие действующих лиц и, особенно, мастерское и тщательное прописывание каждого из них. Острые и хлёсткие диалоги, на которых, собственно, практически весь фильм и построен, заставляют внимать каждому слову, а дробление одной большой истории на несколько отдельных, частных, со своей канвой, линией, вносит существенное разнообразие в разворачивающиеся на экране события. По сути — это тесно переплетённый альманах о нескольких провидцах, которые независимо друг от друга предсказали мировой экономический кризис и нажили на нём состояние. Увлекательный и очень гармоничный, целостный.
Съёмка — невообразима! Шикарна, восхитительна, совершенно неожиданна. Фильм снят в стилистике кинохроники, с присущими жанру приёмами, регулярными отвлечениями и обращениями актёров к зрителю, множественными маленькими документальными вставками. Манера съёмки больше напоминает документальный фильм, который доверили снимать вчерашнему клипмейкеру. Но что удивительно — это не раздражает, а, наоборот — притягивает. И интересная операторская работа с рук, и множественные режиссёрские находки.
А главная заслуга в этом — умелый и невероятно стильный, качественный монтаж Хэнка Коруина. В визуальном плане, однозначно, картина бьёт всех своих конкурентов по «Оскару» именно восхитительным монтажом — нельзя не признать, что у Коруина действительно отменный вкус и чувство «пульса».
Также порадовал и потрясающий саундтрек, не только помогающий создавать нужную атмосферу, но и идеально попадающий в настроение каждой сцены.
И, конечно же, актёры. Самые громкие имена Голливудского Олимпа — и все в одной картине!
Больше всего поразил, без сомнений, блистательный Стив Карелл в роли вспыльчивого и эмоционального борца за справедливость Марка Баума. Актёр ещё в «Охотнике на лис» показал свой мощный драматический талант, но в «Игре» он, однозначно, переплюнул сам себя. Ярчайшая и очень сильная роль и завораживающая игра!
Удивил и мастер перевоплощений Кристиан Бэйл в роли финансового гения Майкла Барри. Актёр снова практически неузнаваем в новом образе и настолько слился со своей ролью, что сходство с реальным прототипом поражает. На эмоциональном и физическом уровне — игра — выше всяческих похвал! Глядя на его Майкла, в жизни не поверишь, что у Бэйла отсутствует классическое актёрское образование. Гениально! Ну и конечно же, сцена с с Бэйлом за ударной установкой — прекрасна!
Впечатлил и сильно видоизменённый Райан Гослинг в роли хладнокровного банкира Джареда Венетта, а также великолепный Джереми Стронг, сумевший создать яркого и запоминающегося персонажа — стопроцентное попадание в роль!
Отдельно порадовали звезда «Американской истории ужасов» Финн Уиттрок и блистательная оскароносная Мариса Томей. А вот шикарного Брэда Питта, на удивление, оказалось невыносимо мало, хоть он и успел повеселить своим необычным образом.
В целом же, «Игра на понижение» — отличный, лёгкий и весьма познавательный фильм с великолепными шутками, интересными диалогами, потрясающей картинкой и блестящей актёрской работой. Без пошлости, без грязи, без фанатизма. Один из лучших фильмов последнего времени. 10/10! Обязателен к просмотру!

Читать еще:  Какова главная цель поэзии ломоносова

«Правда — как поэзия. А большинство поэзию ненавидят.»

Из статьи «Два письма о значении древних языков в нашем воспитании»

— Обращаясь к другим деятельностям, в которых человек ищет удовлетворения врожденной жажде истины, мы находим двух близнецов: искусство и науку. Основные, родственные черты их до того сходны, что при первом поверхностном взгляде легко ошибкою принять одного за другого. У обоих общая цель — отыскать истину. Оба, удовлетворяя жажде истины, в различие от религии, не объемлют в блаженном чувстве самовозгорания безразлично всего видимого и невидимого, а, напротив, задают свои вопросы отдельно каждому предмету, к которому обращаются в данный момент, как бы самый предмет ни был бесконечно велик или бесконечно мал. Для обоих, кроме искомой истины, к которой они стремятся, не существует ничего в мире. Истина! безотносительная истина! самая сокровенная суть предмета — и больше ничего. Но тем и кончается поразительное сходство, уступая место поразительному характеристическому различию.

— . сущность предметов доступна для человеческого духа с двух сторон. В форме отвлеченной неподвижности и в форме своего животрепещущего колебания, гармонического пения, присущей красоты. Вспомните пение сфер. К первой форме приближаются бесконечным анализом или рядом анализов, вторая схватывается мгновенным синтезисом всецельно, de facto <на деле (лат.).>.

и т. д., и если мы стоим на высоте современной науки, то получим самые последние ответы насчет физических, оптических и химических свойств исследуемой рюмки, а математика с возможною точностию выразит ее конфигурацию. Но этим дело не кончится. Восходя все выше по бесконечному ряду вопросов, мы неминуемо приведем науку к добросовестному сознанию, что на последний вопрос она в настоящее время еще не знает ответа. Этого мало: так как сущность предметов сокрыта в неизмеримой глубине, а восходящему ряду вопросов не может быть конца, то сама наука не может не знать — a priori <заранее (фр.).>, — что ей никогда не придется сказать последнего слова.

— Возвратимся к нашей рюмке. Мы задали ей всевозможные вопросы, исследовали ее форму, объем, вес, плотность, прозрачность и т. д., сказали над нею последнее слово науки — и увы! (das offene Geheimniss) открытая тайна осталась тайною непроницаемой, безмолвной, как смерть. Но вот нагла рюмка задрожала всей своей нераздельной сущностью, задрожала так, как только ей одной свойственно дрожать, вследствие совокупности всех исследованных и неисследованных нами качеств. Она вся в этом гармоническом звуке; и стоит только запеть и свободным пением воспроизвести этот звук, для того чтобы рюмка мгновенно задрожала и ответила тем же звуком. Вы несомненно воспроизвели ее отдельный звук: все остальные подобные ей рюмки молчат. Одна она трепещет и поет. Такова сила свободного творчества.

Алчущая, мучительно-жаждущая истины, душа человеческая может утешиться. «Und wenn der Mensch in seinem Gram verstummt giebt ihm ein Gott zu sagen was er duldet» <"И когда человек немеет в своем угрюмстве, // Некий бог открывает ему возможность рассказать о своих страданиях" (нем.).>, — говорит Гете. Человеку-художнику дано всецельно овладевать самой сокровенной сущностью предметов, их трепетной гармонией, их поющей правдой. Перед ним открыт путь, на котором он с помощью свободного творчества может совершенно в другой области овладеть гармонической истиной предмета так всецельно, что все одаренные слухом воскликнут: вот оно! Стоит только попасть в гармонический тон предмета, а для этого нужен талант и благосклонность минуты. Если, согласно глубоко-художественному выражению Гете, «мироздание есть открытая тайна», — то художественное творчество есть самая изумительная, самая непостижимая, самая таинственная тайна. «Ты им доволен ли, взыскательный художник?» Нет, недоволен! Он долго со всевозможных сторон задавал вопросы предмету своих изысканий, задавал их с томительным напряжением всего своего просветленного существа, и ответы являлись, но не тот, которого жаждет душа. И вот иногда совершенно неожиданно — даже во сне — искомый ответ предстает во всей своей гармонической правде. Вот он! несомненный! незаменимый. Вы жаждете проникнуть в тайну творчества, вы бы хотели хоть одним глазком заглянуть в таинственную лабораторию, в которой целое жизненное явление претворялось в совершенно чуждый ему звук, краску, камень. Торопитесь спросить художника, еще не остывшего над своим вдохновенным трудом. Увы! ответа нет. Тайна творчества для него самого осталась непроницаемой тайной. А между тем великое чудо совершилось, сокровенная тайна открыта воочию всех. Не изрекаемое никаким иным путем — изречено со всей его неизмеримой глубиной, со всей его бесконечностью. Вот молодая, светлая, могучая, страстная душа! Моральное сотрясение вывело ее из обычного покоя. Равновесие потеряно. Зеркальная поверхность покрывается узорчатою рябью. Рябь переходит в мерную зыбь. Волнение увеличивается. Волна встает во след волне во всей прихотливой прелести мельчайших подробностей. Берегов и пределов нет. Берег — безграничность: предел — беспредельность! Страстное волнение все растет, подымая со дна души все заветные тайны, то мрачные и безотрадные, как ад, то светлые, как мечты серафима. Умереть — или высказаться! Все, все высказать, со всей полнотою! «Иль разорвется грудь от муки. » Но какой язык человеческий способен всецельно заговорить всем Этим? Бессильное слово коснеет. Утешься! есть язык богов — таинственный, непостижимый, но ясный до прозрачности. Только будь поэтом! Мы все — поэты, истинные поэты в той мере, в какой мы истинные люди. Вслушайся в эту сонату Бетховена, только сумей надлежащим образом ее выслушать — и ты, так сказать, воочию увидишь всю сказавшуюся ему тайну

Читать еще:  И как поэзии венец на свет рождается птенец

от пророков до Гете и Пушкина включительно — в сущности — музыкальные произведения — песни. Все эти гении глубокого ясновидения подступали к истине не со стороны науки, не со стороны анализа, а со стороны красоты, со стороны гармонии. Гармония также истина. Там, где разрушается гармония — разрушается и бытие, а с ним и его истина. Гете говорит: «Das Schone ist honer, als das Gute; das Schone schliesst das Gute in sich» <"Прекрасное стоит выше, чем доброе; прекрасное заключает доброе в себе" (нем.).>. Он мог бы с одинаковым правом сказать то же самое по отношению к истине. — Ища воссоздать гармоническую правду, душа художника сама приходит в соответственный музыкальный строй. Тут не о чем спорить и препираться, — это такой лее несомненный, неизбежный факт, как восхождение солнца. Нет солнца — нет дня. Нет музыкального настроения — нет художественного произведения. Эпическое _пою_, которое так злоупотребляли искусственные писатели XVIII века, исполнено глубокого значения. Когда возбужденная, переполненная глубокими впечатлениями душа ищет высказаться, и обычное человеческое слово коснеет, она невольно прибегает к языку богов и поет. В подобном случае не только самый акт пения, но и самый его строй рифм не зависит от произвола художника, а являются в силу необходимости. Илиада — терцинами и Divina Comedia <Божественная комедия (ит.).>— гекзаметром равно невозможны.

Но одним ритмом не исчерпывается в песне художественная необходимость. В ней все необходимо. В таком напряженном акте, каков акт воссоздания, сосредоточены все усилия духа — все, можно сказать, видимые и невидимые средства.

— Возвращаясь к параллели между искусством и наукой, мы не можем умолчать еще об одном характеристическом их различии. Мы видели, что искусство и наука — это две стремительные силы человеческого духа — не имеют различных целей. У них одна общая цель: и_с_т_и_н_а. Всякое верженное тело только тогда стремится свободно, когда оно одноцентренно, то есть когда в нем только один центр тяжести. Между двумя центрами мгновенно возникает борьба, уменьшающая силу и верность полета. В этом смысле и наука и искусство — одноцентренны. Этот центр истина, одна истина. Таково родственное сходство близнецов в отвлеченном мире призвания, но, вступая в действительность подвига, близнецы как бы не узнают друг друга. Наука, не изменяя своему призванию и значению, не может отвернуться от возникающего перед ней последнего слова истины, во имя каких бы то ни было соображений: fiat Veritas of pereat mundus <да будет истина и пусть погибнет мир (лат.).>— ее неуклонный девиз. Для искусства никакая истина не существует до того благодатного момента, в который оно успело нащупать ее красоту, вслушаться в ее гармонию.

Истина как поэзия

Поэты делают жизнь возможной. Они берут на себя часть напряжения бытия. Одни из них способны лучше держать ток, и живут дольше, другие не так защищены, и быстро перегорают.

Мы давно привыкли к существованию поэтов в нашей жизни. Привыкли к тому, что открываем школьный учебник по литературе и привычно находим там Пушкина, Лермонтова, Блока, или не столь привычных Пастернака, Мандельштама. Миримся и даже, может быть, уважаем их существование.
Мы привычно считаем, что поэзия – это нечто прекрасное, возвышенное, а потому позволительное и полезное. Имя Пушкина, к примеру, как было давно замечено, звучит для русского уха так же привычно, как имя какого-нибудь соседа – ежедневно, по любому поводу и совершенно всуе, как в знаменитом романе Булгакова: «Никанор Иванович совершенно не знал произведений поэта Пушкина, но самого его знал прекрасно и ежедневно по нескольку раз произносил фразы вроде: «А за квартиру Пушкин платить будет?» Или «Лампочку на лестнице, стало быть, Пушкин вывинтил?»»

Пафос этой маленькой статьи в том, чтобы поставить вещи на свои места.

Поэзия не нейтральна. И поэты – это не соседи в домашних тапочках, и не странные бесполезные чудаки не от мира сего, которые от нечего делать рифмуют стишки и при этом считают, что занимаются чем-то важным.

Читать еще:  Астольф де кюстин поэзия

Трудно найти более далекое от истины представление.

Поэзия – это передний край. Поэты сражаются за нас. Они закрывают нас собой от бесцельности и бессмысленности бытия. И от того, что они принимают на себя первый удар, трансформируют его в удобоваримую форму, понижают напряжение, остальная часть человечества может мирно заниматься своими «прозаическими» делами и спокойно спать. Это, возможно, похоже на метафору, но это не метафора.

Поэты, как правило, мало живут. Поэтов часто убивают. Поэты часто сходят с ума, спиваются или кончают самоубийством. Почему? Что происходит? Что это за «чудачество» с такими роковыми последствиями?

Настоящий поэт – это не тот, кто умеет писать стихи. Очень важно понять, что поэтами не становятся. Этому нельзя научить. Поэт – это человек, родившийся без кожи и с особым видением, он подвержен тем же жизненным влияниям, что и мы с вами, но ощущает их полнее, яснее, мучительнее, почти в полном свете истины. Например, все мы теоретически знаем, что умрем, однако, как правило, стараемся не думать об этом, утешаем себя отговорками: «Конечно, когда-нибудь я умру, но ведь еще не сейчас, еще есть время. », или «Да, конечно, тело умрет, но вот душа. », или «Буду делать что-нибудь хорошее, ходить в церковь по воскресеньям, и может быть, не умру. » А поэт не может «не думать» о смерти, потому что для него это не вопрос «думанья», он видит ее, ощущает ее как физический факт, воспринимает все остальное в свете этого факта, и ему нужно что-то с этим знанием делать. Это знание-ощущение часто в нем интуитивно, неосознанно, и оттого еще более болезненно.

А поэзия – это «инструмент понимания» поэта, и одновременно его молитва о спасении и его защита. В минуты ясности он видит своим особым чувством, какая тонкая грань отделяет жизнь от небытия, и видит, что жизнь, если она не устремлена к высшему исходу, если опутана низшими (или просто обыденными) интересами, не имеет никакого смысла, она просто бесцельно течет в пасть смерти, и в свете этого видения вещи, события, дела людей и собственные поступки предстают в своем подлинном виде, часто пугающем и неприглядном:

И с отвращением читая жизнь мою
Я трепещу и проклинаю,
И горько жалуюсь, и горько слезы лью,
Но строк печальных не смываю,

— как сказал Пушкин, один из благороднейших бойцов на этом поле.

У этого состояния ясности есть степени, и у способности выразить это состояние тоже есть степени. Различие в степенях определяет величие и силу поэта, а индивидуальные качества делают творчество каждого из них уникальным. Кроме того, есть множество помех и отвлечений на этом пути. Поэт может соблазниться властью, благополучием, и перестать быть поэтом – на время или навсегда. Может не суметь уравновесить не всегда осознаваемое ощущение истины с переживанием тяжести и бессмысленности бытия, особенно социального – и тогда этот хрупкий механизм ломается: человек спивается, сходит с ума, накладывает на себя руки (случай Маяковского, Есенина, Цветаевой и многих других) или другими своими поступками накликает смерть. Так Лермонтов напросился на свою роковую дуэль.

А мы, простые читатели, получаем стихи. В стихах – отчасти – сказалась та истина, которую поэт угадал или ощутил. Отчасти – потому что духовное знание не переводимо в слова, даже в слова поэмы. Благодаря работе поэта, мы получаем это знание в безопасной форме. Оно нас не обожжет и не убьет, как обжигает и убивает поэта. На самых чувствительных из нас оно подействует возвышающе и, возможно, побудит к собственному поиску. Социальное предназначение поэта – трансформация истины в красивую и доступную человеческому восприятию форму – таким образом будет выполнено. В ком-то, в единицах, подлинные стихи могут произвести взрыв и сорвать с них их собственную кожу. Но для этого они, опять-таки, должны родиться с предрасположенностью к такому взрыву.

В поэзии есть нечто общее с духовным пробуждением. Основное различие между поэтом и святым, действительно живущим в поле истины, состоит в том, что святой знает, с чем имеет дело, и что и как нужно делать, чтобы удерживаться в истине, а поэт по большей части стихиен, он – полигон, на котором сталкиваются истина и этот мир, живущий, естественно, по законам Князя этого мира. В отличие от святого, поэт ничего не может с этим поделать. Он не может победить и не может подняться над схваткой, он может только пропускать все через себя, находить образы и описывать, что происходит.

Образ поэта, который складывается из сказанного выше, далек от образа чудака в домашних тапочках. Родиться поэтом – это великая драма, но и счастье, которому мало равных. Остальному человечеству в пору позавидовать, что они не могут принять на себя ту волну, которую встречает поэт, чтобы, говоря словами Гумилева «заглянуть в глаза чудовищ И погибнуть славной смертью, Страшной смертью скрипача».

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector