0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как воплотилась тема родины в поэзии бродского

Тема России в поэзии русской эмиграции (И. Бродский)

Поэт Иосиф Бродский, начинал свой творческий путь в ленинградских литературных салонах в шестидесятых годах. К «хрущевской оттепели» он подошел уже зрелым поэтом. Уже тогда предчувствовал свою нелегкую, но удивительную и благодарную судьбу. Он писал в посвящении своему другу Е. Рейну в стихотворении «Рождественский романс»:

Твой новый год по темно-синей

волне средь моря городского

плывет в тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнется снова,

как будто будут свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

С высоты времени легко разглядеть в этих строках судьбу самого Иосифа Бродского. Он был выдворен из России в «третью волну» эмиграции. Стал нобелевским лауреатом и умер в достатке и почете. Но я задал себе вопрос: а все ли хорошо сложилось в его жизни, качнувшейся однажды влево и оказавшейся правой? Поводом для такого вопроса, конечно, послужило то обстоятельство, что И. Бродский – поэт, а поэты, как известно, трагичнее иных творческих личностей переживают разлуку с родиной. Не думаю, что Бродский был исключением. Бродский потерял много раз привычно и схематично воспетую родину, с которой мог разговаривать на «ты». Взамен он получил Россию Бунина, Ходасевича и других великих русских писателей, которые, оказавшись в эмиграции, могли позволить себе разговаривать с родиной с некоторой резкостью и даже с сарказмом. У Бродского появляется показательное в этом плане стихотворение о родине «Заметки для энциклопедии»:

Прекрасная и нищая страна.

На Западе и на Востоке – пляжи

двух океанов. Посредине – горы,

леса, известняковые равнины

и хижины крестьян. На Юге – джунгли

с руинами великих пирамид.

На Севере – плантации, ковбои,

переходящие невольно в США.

Что позволяет перейти к торговле.

Как видим, ощущение родины у поэта резко изменилось в энциклопедическую сторону. Для энциклопедии, как известно, характерны только исторически значимые детали. Так, в поэзии Бродского – эмигранта провинциальный российский вокзал и «бормотуха», как называют обычное вино, заменяются на горы, равнины, пляжи океанов, руины пирамид и даже на новые экономические отношения с США.

Автор специально замаскировывает словами свое новое откровение. Невдумчивый читатель может и не догадаться, что речь в этом стихотворении идет о России. Например, поэт к таким предметам вывоза из этой страны, как цветные металлы и поделки народных мастеров, прибавляет для маскировки кофе и марихуану.

Далее перечисляется история страны. Рисуется она такими фразами: «История страны грустна», «нельзя сказать, чтоб уникальна», «комплекс Золотой Орды», «Сегодня тут республика. Трехцветный флаг развевается над президентским палаццо», «Конституция прекрасна. Текст со следами сильной чехарды диктаторов» и т.д. У читателя после этих уточнений нет больше сомнения, что эта страна – Россия, но читатель чувствует себя в ней несчастным аборигеном.

Вот как изменилась родина И. Бродского, пока он нес на своих плечах тяготы эмиграции. Но когда читатель прочтет, каким годом датировано это стихотворение, то он удивится и восхитится пророческим гением И. Бродского.

Дата написания – 1975 г. До перестройки еще десять лет! А мы узнаем в стихах поэта о родине все приметы сегодняшнего дня России: и триколор, и торговлю культурными ценностями, и даже ностальгию по коммунистическому вчера. Из отношения поэта-эмигранта к родине, стало быть, можно больше узнать правды о ней, чем от поэтов, живущих рядом. Наверное, это закономерность.

До тех пор, пока мир будут раздирать противоречия, взгляд независимого человека всегда больше увидит в нашем будущем и настоящее. Как это удалось сделать лауреату Нобелевской премии поэту Иосифу Бродскому.

Как воплотилась тема родины в поэзии бродского

Об авторе | Валентина Полухина родилась в Сибири, закончила аспирантуру МГУ, работала в Университете дружбы народов. С 1973 года живет в Великобритании, ныне почетный профессор Кильского университета. Автор первой английской монографии о Бродском, “Словаря тропов Бродского” и редактор более десяти сборников статей о поэте. Она опросила девяносто поэтов, издателей, переводчиков, друзей и родственников Бродского для трех томов “Бродский глазами современников” (СПб.: Звезда, 1997, 2006, 2010). Полухина подготовила двуязычные сборники стихов Ольги Седаковой (1994), Олега Прокофьева (1995), Д.А. Пригова (1995) и Евгения Рейна (2001). Вместе с Дэниелом Уайссбортом составитель и редактор Anthology of Contemporary Russian Women Poetry (2002, 2005).

От редакции | В основу статьи В. Полухиной и статьи Е. Седуновой и Е. Козьминой положены их выступления на чтениях, посвященных 70-летию со дня рождения Иосифа Бродского (Санкт-Петербург, музей Анны Ахматовой, 13—15 мая с.г.).

Ритмы России в творчестве Бродского

Мой сюжет, к сожалению, не плод углубленного анализа, не замкнутый академический дикурс, но и не результат поверхностного прочтения Бродского. Если понимать “ритмы России” в широкой перспективе, то позволено говорить не только о просодии, но и о регулярном повторении тем, словаря и тропов, образов России, тождественных элементов текста и хода мыслей. Об одних составляющих я скажу подробнее, на другие только намекну.

Ритмы России в поэзии Бродского достаточно разноприродны, но они дополняют друг друга, обладая поясняющей силой. Есть ритмы приглушенные, к ним можно отнести его английские рифмованные стихи, в которых ухо Дерека Уолкотта различало рифмы, если только их произносить с русским акцентом. Для англичан и американцев, знавших Бродского, он всегда оставался русским поэтом, в частности и потому, что так и не смог избавиться от русского акцента в своей речи.

Если сейчас прочитать ранние стихи Бродского, написанные в ином воздухе и при ином освещении, в наших акустических обстоятельствах, в них угадывается перестук колес железной дороги, по которой он несколько раз пересекал Россию с запада на восток и с севера на юг в ежегодных геологических экспедициях 1957—1960 гг.: “Он верил в свой череп. / Верил. / Ему кричали: / “Нелепо!” / Но падали стены. / Череп, / оказывается, был крепок” (1958)1. Можно услышать и другие ритмы той, исчезнувшей России, почти спазматические, потому что огромное пространство было укорочено запретами.

На уровне непосредственной данности “полторы комнаты” в коммунальной квартире, как и комнатка в норенской избе, тоже порождали укороченные ритмы. Несвобода, как и свобода, создает свои ритмы. Поэт слышал советские ритмы на первомайских демонстрациях и ритмы сапог охраны в тюрьме, но он слышал и свои биологические, натуральные ритмы.

К натуральным ритмам следует отнести и ритмы времени, поскольку стихи Бродского заряжены временем и тематически и просодически, напоминая шаг маятника: “Каждый перед Богом / наг. / Жалок, / наг / и убог. / В каждой музыке / Бах. В каждом из нас / Бог” (I: 22)2.

Поверх советских барьеров Бродский слышал ритмы колоколов Спасо-Преображенского собора или ритмы церковного пения, возможно, повлиявшие на манеру чтения Бродским своих стихов. Но он слышал и ритмику запрещенного внешнего мира по радио “Голос Америки” и от навещавших его иностранных студентов. Эти чуждые ей ритмы советская власть тоже слышала в стихах Бродского.

Бродскому было свойственно фиксировать свою находимость в текстах русских классиков. С радостью ребенка он опознавал своих прародителей. Регулярные отсылки, эхо и парафразы из русских классиков образуют еще один тип ритмов России.

Если мы обратим внимание на повторяющиеся концепты России в стихах Бродского, мы сразу ответим на вопрос, кому принадлежит Бродский, — России или Америке: “родина” и “родной” повторяются в стихах Бродского 66 раз: “речи родной, петит родного словаря, на Севере родном”; Отечество, отчизна, отчий — 35 раз, дом и домой — 202 раза, Россия и русский — 43. Итого — 346 повторов. На этом фоне — Америка — 5 раз, американский — 1 раз3.

Едва ли мы найдем другого поэта из поколения Бродского, у которого были бы столь сложные, столь нежные, столь иронические, критические, ностальгические отношения с родиной, какие были у Бродского. То, как эти отношения выражены в стихах и прозе Бродского, тоже можно назвать “ритмами России”. В самые трагические дни своей жизни, в 1964 году в тюрьме и ссылке, Бродский писал:

Сияние русского ямба
упорней — и жарче огня,
как самая лучшая лампа,
в ночи освещает меня (II: 25).

Рисуя иронический образ России, например, в “Пятой годовщине” (III: 147—150), Бродский помнил, что ирония “есть признак глубочайшего отчаяния” (V: 215). В этом стихотворении ритмы России иногда слышны и в конце строк, образуя метафорическое прочтение: “серп и молот / огород не полот / великий план запорот” (III: 149). Метафорические рифмы — это фирменный знак Бродского. В ранних стихах слово “Россия” не раз оказывается в позиции емких рифм: насилу / Россию (II: 25), мессия / Россия (II: 194), силы / России (II: 201).

Серьезное обсуждение темы “Ритмы России в творчестве Бродского” следовало бы начать с исследования повторяющихся образов страны. Это отдельная всеохватывающая тема, для которой еще предстоит подобрать терминологический инструментарий. Его “жизнь после жизни”, т.е. в эмиграции, наполнена ритмами России. Они звучат настойчиво и постоянно, ибо память поэта бродит по прошлому. Как ритмы больного сердца поэта, рваные и нерегулярные, эти ритмы России свидетельствуют о болезни не только поэта, но и его Отчизны, а также и о неотделимости от нее русского поэта. Бродский всегда помнил, что он сам есть ее составляющая:

Читать еще:  Эолова арфа как символ поэзии жуковского

Когда ж о родине мне мысль приходит в голову,
я узнаю ее в лицо, тем паче — голую:
лицо у ней — мое, и мне не нравится (IV: 140).

Заменяя подлинное имя отчизны эвфемизмами: “если я умру в постели, в пижаме, / ибо принадлежу к великой державе ” (II: 201), “Я родился в большой стране ” (III: 173), он то выдавал, то скрывал свою боль:

Только мысль о себе и о большой стране
вас бросает в ночи от стены к стене
на манер колыбельной (III: 90).

В других стихах он использует историческую параллель, в которой как бы ищет утешение:

Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли —
тысяча означает, что ты сейчас вдали
от родимого края… (III: 154).

Бродский воспринимал Россию в терминах империи: “я сменил империю” (III: 82). И современники Бродского воспринимают его как поэта государства, империи, для них он не русский поэт, а российский, “национальный поэт, как Державин или Пушкин… Россия для Бродского значила не меньше, чем Флоренция для Данте”4.

Бродский всегда помнил, что язык, на котором он пишет, язык имперский, ибо, по-Бродскому, “империи удерживаются не политическими и не военными силами, а языками… Империя — прежде всего культурное образование; и связывающую функцию выполняет именно язык, а не легионы” (V: 218).

Тут будет уместно сказать о самом главном и незатихающем ритме России — о “всеязычии” Бродского, о том, что Лев Лосев называл “язычеством” Бродского. Бродский плавал в океане языка, спускаясь на его глубины, на тот уровень, где ткань стиха обретает плотность и смысл стиха перестраивается вместе с его ритмами. Это уровень тропов. Напомню, что в течение тридцати пяти лет, начиная со стихотворения “Глаголы” (I: 28) и кончая “Инфинитивом” (IV: 386—387), Бродский пользовался грамматическими категориями как обычными словами: “Смотрите, что жизнь без зеркала делает / с местоимениями, не говоря о чертах лица!” (IV: 386).

Я здесь кратко суммирую то, о чем писала сама двадцать лет назад5. Речь идет о преобразовании Бродским классического треугольника в метафорический квадрат. Веками поэты олицетворяли, овеществляли, одухотворяли мир с помощью двустороннего движения в треугольнике “человек — вещь — Дух”. Бродский вводит четвертый опорный смысл — слово, т.е. язык во всех его проявлениях, от буквы до запятых:

Человек превращается в шорох пера по бумаге, в кольца,
петли и клинышки букв и, потому что скользко,
в запятые и точки (III: 112).

Прозопопея языка как смысло-звукового явления реализована им последовательно во всех семантических типах сравнений и метафор. Всех нас привлекает магия буквы “я” в сравнении: “Как 33-я буква, я пячусь всю жизнь вперед” (III: 183). Слово, несущее в себе память множества употреблений, служит для Бродского тем рычагом, которым он поднимает “вселенную на рога”. Оно же и точка опоры. Именно этот метафорический квадрат “Человек — вещь — слово — Дух” и есть те самые киты, на которых держится поэтический мир Бродского. Это “здание странной архитектуры”, как назвал его Чеслав Милош, Бродский сложил из русских букв и слов: “…в чистом поле на штабель слов / пером кирилицы наколов” (III: 139).

Именно этот метафорический квадрат перестроил семантические ритмы Бродского. Эти ритмы варьируются от стиха к стиху, но никогда не кажутся инородными:

“Знаешь, все , кто далече, / по ком голосит тоска, — / жертвы законов речи, / запятых, языка ” (III: 183). Помимо метафоры отождествления: “все — жертвы языка”, метафорическую окраску получают и рифмы: “далече / речи”, “тоска / языка”.

Эта “стихия слова”, вобравшая в себя всю философию Бродского, удивляла и самого поэта: “…когда я говорю о языке, я сам себе кажусь фанатиком вроде французских структуралистов”6. Он неоднократно повторял, что язык “важнее, чем Бог, важнее, чем природа, важнее, чем что бы то ни было иное, для нас как биологического вида”7. По Бродскому, “язык… создает поэта для того, чтобы поэт о чем-то таком позаботился, чтобы он восстановил некоторый баланс в языковых нарушениях”8. Бродский восстанавливал этот баланс разными способами, один из которых, самый простой и естественный, — расширение поэтического языка. Расширяя свой словарь, он “черпает из любого колодца” (V: 228): из советских бюрократизмов, из уголовного жаргона и мата, из подслушанного в деревне просторечия.

Бродский создал замечательные стихи на русском языке, и в этом его патриотизм, а не в тех высказываниях, которые он иногда себе позволял и которые поднимают на щит русские националисты. Язык и есть национальность человека, ибо твоя сущность выражается через твой язык. Он был не просто влюблен в язык, он был убежден, что “пока будет жив русский язык, Россия сохранит свою великую литературу”9 .

Слушай, дружина, враги и братие!
Все, что творил я, творил не ради я
славы в эпоху кино и радио,
но ради речи родной, словесности (III: 18).

Русский язык, по Бродскому, “один из грандиозных языков”10, это самый прекрасный профиль России, это маска ее души. Как те скифы, о которых писал Геродот, Бродский находился “в состоянии постоянного изумления перед своим языком”11. Ритмы России звучат в каждом слове Бродского, написанном кириллицей:

…и без костей язык, до внятных звуков лаком,
судьбу благодарит кириллицыным знаком (III: 150).

В заключение позволю себе заметить, что Бродский никогда не льстит России, не восхваляет ее без надобности, он любит ее такой, какая она есть: несправедливой, больной и бедной, пьяной, доброй и прекрасной. Бродский никогда не настаивал на взаимности, но и не мог ее не желать. Когда я позвонила ему в октябре 1987 года, чтобы поздравить с Нобелевской премией, сказав: “Наконец-то глухие услышали, а слепые увидели”, он ответил: “Ничего подобного, Валентина, дома-то ни слова”.

Общеизвестно, что ритмика стихов Бродского, написанных на Западе, несколько иная. Пафос нейтральной интонации перешел в стихи Бродского не только из английской поэзии. Оказавшись на Западе, Бродский не мог не заметить, что свободные люди двигались по-другому, что у них иные жесты, иная мимика. После 1972 года он жил как бы в двух измерениях: физическом — на Западе, лингвистическом — в России. “Как эти звуки родины приятны” (I: 40), писал юный Бродский. Запахи и звуки России сопровождали его всю жизнь. Он никогда не расставался с Россией. Поэту, пишущему на русском языке, невозможно отказаться от России или забыть ее:

И дрова, грохотавшие в гулких дворах сырого
города, мерзнущего у моря,
меня согревают еще сегодня (III: 201).

На пресс-конференции в Хельсинки в августе 1995 года Бродского упрекнули в том, что он исписался. Он совершенно спокойно воспринял этот упрек. Я же заметила, что есть более серьезный упрек — в том, что он утрачивает свою русскость, и услышала в ответ: “Если ее можно утратить — грош цена такой русскости”12.

Если “биография писателя в покрое его языка” (V: 7), то в нем и русскость Бродского. Он считал язык единственной формой патриотизма. Именно русский язык обеспечит продолжительность стихов Бродского во времени.

1 Бродский Иосиф. Стихотворения и поэмы. N.Y.: Inter-Language Literary Associates, 1965, с. 19. Это стихотворение “Художник” написано в 1958 г. и не включено в “Собрание сочинений” Бродского.

2 “Стихи под эпиграфом”, Сочинения Иосифа Бродского в семи томах. СПб.: Пушкинский фонд, 1997—2001. Все последующие ссылки на произведения Бродского даны по этому изданию, с указанием в скобках номера тома и страницы.

3 Частотность повторяющихся слов в стихах Бродского взята из Patera Tatiana. A Concordance to the poetry of Joseph Brodsky . 6 volumes. N.Y.: The Edwin Mellen Press, 2002.

4 Ольга Седакова в беседе с Валентиной Полухиной. Бродский глазами современников , том I. СПб.: Звезда, 2006, с. 262.

5 Полухина Валентина. Больше самого себя. О Бродском. Томск: ИД СК-С, 2009. В сборник включены мои статьи о поэтике Бродского, написанные с 1978 по 2003 год.

6 Бродский. Книга интервью . Составитель В. Полухина. М.: Захаров, 2007, с. 101.

10 Волков Соломон. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998, с. 180.

Образ Родины в поэзии Бродского

Поэт Иосиф Бродский, как мне известно, начинал свой творческий путь в ленинградских литературных салонах в шестидесятых годах. К «хрущевской оттепели» он подошел уже зрелым поэтом. Уже тогда предчувствовал свою нелегкую, но удивительную и благодарную судьбу. Он писал в посвящении своему другу Е. Рейну в стихотворении «Рождественский романс»:

Твой новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будут свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.

С высоты времени легко разглядеть в этих строках судьбу самого Иосифа Бродского. Он был выдворен из России в «третью волну» эмиграции. Стал нобелевским лауреатом и умер в достатке и почете. Но я задал себе вопрос: а все ли хорошо сложилось в его жизни, качнувшейся однажды влево и оказавшейся правой? Поводом для такого вопроса, конечно, послужило то обстоятельство, что И. Бродский — поэт, а поэты, как известно, трагичнее иных творческих личностей переживают разлуку с родиной. Не думаю, что Бродский был исключением. Я внимательно прочел его избранную лирику, изданную в Москве в 1990 году. Неожиданно для себя я понял, что тема трагических отношений с родиной волновала поэта задолго до эмиграции. Например, в 1961 году он пишет:

Читать еще:  Чем отличается греческая поэзия от римской

Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому еще ты нужен,
кому теперь в друзья ты попадешь?
Воротишься, купи себе на ужин
какого-нибудь сладкого вина,
смотри в окно и думай понемногу:
во всем твоя, одна твоя вина.
И хорошо. Спасибо. Слава Богу.

Это стихотворение о России, а конкретно — о так называемой «малой родине», которой может быть край или село, я привел для того, чтобы сравнить со стихами о России, написанными Бродским в эмиграции. То есть в ситуации, когда уже сама Россия как бы становится для поэта чем-то вроде «малой родины».

В приведенном стихотворении любовь к родине выражена классически. Оно даже перекликается с есенинским «Возвращение на родину», где есть строки: «Куда пойти, ну с кем мне поделиться, той грустной радостью, что я остался жив. » Поэт выделил все самое главное: думай о том, кому ты сам нужен, а не наоборот, вини себя во всех неурядицах жизни, а не отечество и, наконец, благодари Бога за благо, а не удачу. Но в других строчках из этого же стихотворения промелькнуло и такое откровение:

. как хорошо на свете одному
идти пешком с шумящего вокзала.

Как хорошо, на родину спеша,
Поймать себя в словах неоткровенных.

После прочтения этих строк от классического преклонения перед отечеством не остается камня на камне. Лирический герой воспринимает родину абстрактно. Он более всего дорожит своим одиночеством. И, мысленно лаская родину словами, уносится совсем в иные просторы, мечтает совсем об иных переменах в своей судьбе.

Итак, Бродский потерял много раз привычно и схематично воспетую родину, с которой мог разговаривать на «ты». Взамен он получил Россию Бунина, Ходасевича и других великих русских писателей, которые, оказавшись в эмиграции, могли позволить себе разговаривать с родиной с некоторой резкостью и даже с сарказмом. У Бродского появляется показательное в этом плане стихотворение о родине:

Прекрасная и нищая страна.
На Западе и на Востоке — пляжи
двух океанов. Посредине — горы,
леса, известняковые равнины
и хижины крестьян. На Юге — джунгли
с руинами великих пирамид.
На Севере — плантации, ковбои,
переходящие невольно в США.
Что позволяет перейти к торговле.

Как видим, ощущение родины у поэта резко изменилось в энциклопедическую сторону. Для энциклопедии, как известно, характерны только исторически значимые детали. Так, в поэзии Бродского-эмигранта провинциальный российский вокзал и «бормотуха», как называют обычное вино, заменяются на горы, равнины, пляжи океанов, руины пирамид и даже на новые экономические отношения с США.

Автор специально замаскировывает словами свое новое откровение. Невдумчивый читатель может и не догадаться, что речь в этом стихотворении идет о России. Например, поэт к таким предметам вывоза из этой страны, как цветные металлы и поделки народных мастеров, прибавляет для маскировки кофе и марихуану. Далее перечисляется история страны. Рисуется она такими фразами: «История страны грустна», «нельзя сказать, чтоб уникальна», «комплекс Золотой Орды», «Сегодня тут республика. Трехцветный флаг развевается над президентским палаццо», «Конституция прекрасна. Текст со следами сильной чехарды диктаторов» и т.д. У читателя после этих уточнений нет больше сомнения, что эта страна — Россия, но читатель чувствует себя в ней несчастным аборигеном. Кончается стихотворение такими строками:

. В грядущем населенье,
бесспорно, увеличится. Пеон
как прежде будет взмахивать мотыгой
под жарким солнцем. Человек в очках
листать в кофейне будет с грустью Маркса.
И ящерица на валуне, задрав
головку в небо, будет наблюдать
подет космического аппарата.

Вот как изменилась родина И. Бродского, пока он нес на своих плечах тяготы’ эмиграции. Но когда читатель прочтет, каким годом датировано это стихотворение, то он удивится и восхитится пророческим гением И. Бродского. Дата написания — 1975 г. До перестройки еще десять лет! А мы узнаем в стихах поэта о родине все приметы сегодняшнего дня России: и триколор, и торговлю культурными ценностями, и даже ностальгию по коммунистическому вчера. Из отношения поэта-эмигранта к родине, стало быть, можно больше узнать правды о ней, чем от поэтов, живущих рядом.

В своих философских стихах он обращается к теме родины. Например, в стихотворении «На смерть Жукова», написанном в 1974 году, поэт поднимает философскую проблему жизни и смерти великого полководца на фоне трагичной жизни простых людей:

Вижу колонны замерших внуков,
гроб на лафете, лошади круп.
Ветер сюда не доносит мне звуков
русских военных плачущих труб.
Вижу в регалии убранный труп:
в смерть уезжает пламенный Жуков.

Читатель видит, что за внешними символами величия боевой славы все четче проступают лица «замерших внуков». Нетрудно догадаться, что автор этим показывает свое отрицательное отношение ко всякого рода культам личности. Далее поэт рассуждает и о человеческой судьбе самого великого полководца:

Кончивший дни свои глухо, в опале,
Как Велизарий или Помпеи.

Проводя параллель между Жуковым и полководцами древности, поэт как бы говорит, что величие, которое достигается путем больших жертв, все равно в итоге не приносит никому счастья.
Предметом философских размышлений является для Бродского и тема искусства. Вот, например, как он видит суть классического балета в стихах, посвященных Михаилу Барышникову:

Классический балет есть замок красоты,
чьи нежные жильцы от прозы дней суровой
пиликающей ямой оркестровой
отделены. И задраны мосты.

В имперский мягкий плющ мы стискиваем зад,
и, крылышкуя скорописью ляжек,
красавица, с которою не ляжешь,
одним прыжком выпархивает в сад.

Здесь виден авторский взгляд на искусство вообще, а не только на балет. Бродский уверен, что «замок красоты» всегда будет отделен от житейской суеты и низких чувств. Искусство для Бродского — это «красавица, с которою не ляжешь», то есть можно получить только духовное наслаждение, общаясь с высоким искусством. Завершаются стихи еще более ярким философским открытием:

. рождают тот полет, которого душа,
как в девках заждалась, готовая озлиться!
А что насчет того, где выйдет приземлиться,
земля везде тверда; рекомендую США.

Этим поэт утверждает истину: что большое искусство принадлежит всему человечеству, а не одной какой-нибудь национальности. Настоящий художник может жить и вне родной страны, но все равно создавать талантливые произведения искусства. Сам И. Бродский является тому примером. В связи с этим вспоминаются И. Бунин, И. Шмелев, Б. Зайцев и многие другие русские писатели, которые, оказавшись в вынужденной эмиграции, остались большими художниками.

Философия — это всегда искание новых форм. На мой взгляд, Бродский очень оригинально и смело работал над поэтической формой своих стихотворений. Он часто использует прием переноса качества одного предмета на другой. Например:

Темно-синее утро в заиндевевшей раме
Напоминает улицу с горящими фонарями,
ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,
толчею в раздевалке в восточном конце Европы.
Там звучит «Ганнибал» из худого мешка на стуле,
сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;
что до черной доски, от которой мороз по коже,
так и осталась черной. И сзади тоже.

На площади в несколько строк, как мы видим, поэт разместил и ближайшую улицу, и школьную раздевалку « в восточном конце Европы». Предметы пахнут мальчишками и девчонками упражняющимися на брусьях. Все как бы меняется местами, кроме одного — черной классной доски, которая, мне кажется, символизирует момент, что человек в начале пути все равно должен пройти через что-то неизменное. И только освоив знания на черной классной доске, он может придумать что-то свое.

Но если говорить об общем философском устремлении И. Бродского, о главной его философской теме, которую он поднимал во всем своем творчестве, — это несомненно — проблема свободы личности. Недаром же лирический герой Бродского повторяет лермонтовский мотив:

О, облака
Балтики летом!
Лучше вас в мире ртом
я и не видел пока.

Только человек, знающий цену свободе личности, мог так подумать и написать.
Недавно жизнь Иосифа Бродского оборвалась за границей. Но я уверен, что его поэзия всегда будет помогать нам, соотечественникам этого замечательного поэта, разрешать философские проблемы, которые жизнь постоянно ставит перед человеком.

Следующее сочинение из данной рубрики: Жизнь и судьба Иосифа Бродского

Поэзия жгучего одиночества. Иосиф Бродский

Западу Иосиф Бродский нужен был при жизни, России – будет нужен всегда.

От завещанного поэтом каждый отберёт всё великое и вечное — то, без чего не проживёшь и дня.

Бродский многолик. Он – и одинокая ладья, уткнувшаяся носом в излучину реки. Он – и чёрный ворон, пронзительно кричащий над российскими погостами. Он – и дикий зверь, не позволяющий себя ласкать. С яростью льва он бросается на жертву, и одновременно испытывает беспомощность червя, «уставшего извиваться в клюве» птицы.

Читать еще:  Как называется стилистическая фигура в поэзии

В поэзии Бродского преобладает безысходность. Он заглядывает в трагическое прошлое, предвидит безрадостное будущее, пошлые стихи отдают зловонным отстойником настоящего, куда стекают городские нечистоты.

Под хвойными ветвями его поэзии собираются и горячие поклонники и въедливые критики. Подобно каменной глыбе, он не подвержен внешним влияниям: ни ветрам, ни дождям, ни сменам времён года. Он не слышит грозовых разрядов эпохи.

2. Юношеские пристрастия

Неудивительно, что в послесталинской России рождается такой законченный антикоммунист, как Иосиф Бродский. Его жгучая ненависть к советскому строю, к большевистской идеологии – это ответная реакция на политические репрессии.

Над юношей нависает грозное прошлое, готовое в любую минуту обрушиться на его голову. Отсюда – безысходность и фатализм, злоба и бурный протест.

Увлечение Западом начинается у Бродского с культа заграничных вещей – фотографий, пластинок, журналов, радиоприёмников, стильной одежды. Трофейные фильмы, заполняющие послевоенные кинотеатры, пробуждают интерес к иной, едва ли не инопланетной жизни. А любовь к американскому джазу?! Как много он значит для молодёжи его поколения! Зарубежные радиопередачи, изучение английского и польского языков, журнал «Иностранная литература» формируют законченного индивидуалиста. В обществе появляется, по словам самого Бродского, «социально самоустроенный человек».

3. Еврейское клеймо

Уже в детстве Бродский ощущает, что он – еврей. С каиновой печатью он ходит всю жизнь и не может освободиться от проклятия, нередко ввергающего в ипохондрию.

Изначально Бродский осознаёт себя атеистом, игнорирующим иудаизм и христианство. Но тайное влечение к «презренной» еврейской вере исподволь приводит его к христианскому Богу. На Рождественские праздники он пишет стихи, обращённые к младенцу Иисусу Христу.

Можно сказать, что мироощущение Иосифа Бродского – это сплав еврейского отчаяния и христианской надежды.

4. Юмор и сатира

Чёрный юмор по поводу жизни в советском обществе – это типичная гримаса изгоя. Элементы критики существующего порядка присутствуют в стихотворениях, написанных в уже 18 летнем возрасте.

Едкая сатира явно заявляет о себе в зрелые годы. Обывательским еврейским сарказмом отличаются пьесы Бродского. Их отравляет похабный «зековский» жаргон, несовместимый с художественной литературой.

5. Прекраснодушные мечты о «демократии»

Главным принципом жизни индивидуалиста Бродского является свободное волеизъявление, а идеальным обществом – «демократия», на которую он молится.

Бродский отвергает византийскую косность православия, ему чужд образ мыслей русских людей. Они кажутся поэту жертвами и палачами деспотизма. Идеализируя «свободное» общество, новоиспечённый демократ не замечает его порочного стремления к идолопоклонству и наживе. И с какой бы тщательностью он не прятал в душе иудаизм (пусть даже окрашенный в христианские тона), как бы терпимо он не относился к верующим, Бродский всё-таки остаётся светским человеком, точнее говоря, — атеистом с ярко выраженной гумилёвской пассионарностью.

Его рассуждения об исторических событиях плоски и примитивны. Он не затрудняет себя пониманием диалектики общественного и индивидуального. Бродский отдаётся во власть негативных эмоций, видя в человеке не столько творческую личность, сколько «общественное животное». Так, невольно он попадает в капкан западной идеологии.

6. Любовь и ненависть к России

Россия кажется Бродскому «мрачной империей». В стихотворении «Перед памятником А. С. Пушкину в Одессе» он называет Россию «тюрьмой широт». Поэт выливает ушаты грязи и ругани на оставленную родину. Но ведь враждебное словоблудие нельзя считать критикой недостатков государства. Это, скорее всего, идеологический эксгибиционизм умника, перешедшего границу порядочности. Здесь злобная натура Бродского обнажается до наготы. Он показывает себя некультурным человеком. И, тем более, не сочувствующим христианином! Хочется думать, что не только за презрение к России его удостаивают Нобелевской премии. Сомнительно, что в нём изначально заложена потребность оплёвывать святое. Скорее всего, он сознательно выкладывает на американский рынок ходовой идеологический товар.

В стихотворении «Путешествие в Стамбул» поэт разоблачает советскую правящую элиту. Статус великой державы он низводит до Османской Турции.

Запад использует Бродского как горючее для разжигания «холодной войны», как кислоту, разъедающую русский образ мыслей.

7. Нравственные основы

Мы не судим русскую поэзию по фривольным стихам Баркова и юнкерским поэмам Лермонтова. Точно так же по отдельным стихотворениям Иосифа Бродского не надо судить обо всём его творчестве.

Ввиду парадоксальности и резкости своего характера, Бродский отвергает Россию как безусловное зло. Сделав приоритетом общечеловеческие идеалы и ценности, Бродский всё же остро реагирует на злободневные проблемы жизни. Иное дело, что политик он – никудышный.

Добившись мировой славы, Бродский остаётся простым, доброжелательным собеседником. Порой скромность поэта доходит до самоуничижения. Его путь как личности представляет собой инерцию движения от могущественной империи к беззащитному человеку, от вселенского бытия до незаметной песчинки. И он ощущает это «нутром», «изнанкой» сознания.

В конце 50-х годов Бродский создаёт два шедевра: «Пилигримы» и «Одиночество». В них сквозь поэтическую риторику проступают живая мысль и яркая образность. Последние строки «Пилигримов» сражают фатальной предопределённостью событий. Судите сами:

И быть над землёй закатам,
И быть над землёй рассветам.
Удобрить её солдатам.
Одобрить её поэтам.

Первые строки «Одиночества» потрясают горечью утраченных надежд:

Когда теряет равновесие
Твоё сознание усталое,
Когда ступеньки этой лестницы
Уходят из под ног,
Как палуба,
Когда плюёт на человечество
Твоё ночное одиночество, —
Ты можешь
Размышлять о вечности
И сомневаться в непорочности
Идей, гипотез, восприятия
Произведения искусства,
И — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.
Но лучше поклоняться данности…

Можно смело утверждать, что поэзия Бродского начинается с кульминации, после которой происходит медленный и неуклонный спад поэтического вдохновения. Именно в этих стихотворениях закладываются основные темы последующего творчества. Таковых, в сущности, всего три: 1. Вечное скитание по миру, 2. Мучительное одиночество, 3. Ощущение трагизма жизни. Бродский мог бы умереть в 1958 году, но навсегда остался бы в русской поэзии! Его талант расцветает так рано и с такой интенсивностью, что в дальнейшем он всего лишь развёртывается в пространстве и времени. Ранняя поэзия Бродского – это поэзия предвидения, дальнейшее творчество – перевоссоздание найденного в юности.

9. «Болдинская осень» в архангельской области

Полтора года архангельской ссылки расширяют тематику поэзии Бродского. Всё чаще ему удаётся любовная лирика. Его посещают глубокие раздумья. Отчетливо обнаруживается полу-язвительная, полу-горькая ирония («Румянцевым победам», «КПЗ», «Два часа в резервуаре»). У Бродского возникают предпосылки для органичного синтеза разговорной речи, простых чувств и виртуозной техники стихосложения. Схематизм и умозрительность уходят на задний план, уступая место личностному восприятию мира. Неожиданно перед изумлённой публикой предстаёт самобытный поэт!

Несмотря на то, что взлёт Бродского к поэтическим высотам оказывается стремительным, на него по-прежнему давит комплекс «Серого времени» и «Одинокого человека» (пьеса «Мрамор»). По-прежнему в его поэзии мало света, красоты, естественности. Сплошь и рядом происходит возврат к прошлым изъянам: живые чувства вытесняются надуманными ассоциациями, светлые надежды – безысходностью. Повсюду в стихах царит ненастье, ветер, дождь, снег и очень редко пробивается наружу зелёная травка. Грудь поэта испытывает невероятное давление. Жизнь кажется обречённой.

11. Поэты и писатели

По импульсивности ритма Бродский сравним с Леонидом Мартыновым. Их отличие состоит в том, что общество для Мартынова – родная среда, для Бродского – враждебная сила.

Если сопоставить Бродского с Цветаевой, то и здесь есть большая разница: поэзия для Цветаевой – это «искусство при свете совести», тогда как Бродский долг перед искусством ставит выше долга перед людьми и обществом. Искусство и нравственность для него – вещи плохо согласующиеся.

Набоков и Бродский скептически оценивают достижения советской литературы. В их глазах торжествует посредственность и плагиат! Они делают исключение для гениальных Ахматовой, Мандельштама, Пастернака, Цветаевой и, конечно же, для самих себя. Более того: Набоков и Бродский не воспринимают писателей-реалистов XIX века, отдавая предпочтение искусству самодовлеющего Слова. Отображение реальной жизни и нравственные проблемы они заменяют роскошными словесными цветниками. И как бы они не преуспели в селекции новых видов поэтических растений, какими бы искусными садовниками не были, они, тем не менее, отображают окружающий мир так же убедительно и глубоко, как это делают классики.

12. Странствия по свету

В 1972 году Бродский эмигрирует в США. На Западе его поэзия перерождается из гераклитовского «сухого блеска души» в сухой блеск ума, в изощрённую игру («Темза в Челси»).

Зашифрованные общечеловеческие символы неуклонно вытесняют непосредственность чувств и фантазию («Колыбельная трескового мыса»). Обладая огромным арсеналом выразительных средств, Бродский не без удовольствия погружается в мир красок и светотеней («Мексиканский дивертисмент»). Пребывая в бесконечных путешествиях по странам и континентам, Бродский не может сосредоточиться на главном. Мысль поэта угасает в ворохе новых впечатлений. Его предрасположенность к сердечности растворяется в океане человеческого равнодушия.

Теперь у Бродского возникает потребность сравнивать Запад с покинутой Россией. Неожиданно Россия становится для него неким нравственным мерилом жизни. Он смотрит на мир через образы юности, промелькнувшей в далёком прошлом. Память настойчиво возвращает его к началу жизни. Круг замыкается. На пороге — смерть!

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector