0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Потому что искусство поэзии требует слов

Потому что искусство поэзии требует слов

Конец прекрасной эпохи

Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
да чешу котофея.

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Иосиф Бродский — к Урании.
«Стихи о любви и стихи про любовь» — Любовная лирика русских поэтов & Антология русский поэзии. © Copyright Пётр Соловьёв

Иосиф Бродский — Конец прекрасной эпохи: Стих

Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
да чешу котофея…

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Анализ стихотворения «Конец прекрасной эпохи» Бродского

Стихотворение «Конец прекрасной эпохи» было написано И. Бродским в 1969 г. и позднее вошло в одноименный сборник. В нем отражается негативный взгляд поэта на окружающую его советскую действительность, которую он сравнивает с «концом прекрасной эпохи».

Произведение начинается с того, что лирический герой выходит из дома за газетой. Он сравнивает себя с «послом второсортной державы», намекая на свою принадлежность к еврейской нации. Бродский постоянно подчеркивал свою чужеродность. Окружающая действительность для него — «грустные края». Он считает, что в России произошла «победа зеркал». Это привело к возникновению царства иллюзий. Богатство страны и народа — всего лишь кажущееся явление, усиленное многократными отражениями. При этом все зеркала в царстве кривые, поэтому нельзя ручаться за правдоподобность всех отражений. Автор с грустью признается, что совершенно забыл «чувство, с которым глядишь на себя».

Советская Россия для лирического героя — страна, в которой «все рассчитано на зиму», т. е. на холодное и суровое время года. Это установка стала неотъемлемой частью национального менталитета и проникла даже в сны людей. Автор подавлен бездушностью коммунизма, при котором успехи страны определяются не духовным развитием, а сводятся к объему валовой продукции. Самодержавие, ужасами которого любили пугать советские историки, не идет ни в какое сравнение с масштабами современной власти. Даже орлы (символ царской России) утратили все свою гордость и «садятся… на железную смесь».

Лирический герой считает, что в СССР свободными могут себя считать только рыбы. Боязнь открыто высказать свои взгляды сближают людей с немыми обитателями морей. Жизнь по приказу и твердо установленному распорядку приводит к парадоксальной ситуации, когда «кочет внемлет курантам», а не восходу солнца.

Автор ненавидит провозглашенную властью «эпоху свершений», смешившую собой «прекрасную эпоху». На смену возвышенным представлениям и нравам пришло грубое материалистическое осознание действительности, означающее «конец перспективы».

Читать еще:  Как образ всеволода связан с народной поэзией

Лирический герой хотел бы убежать из своей страны как можно быстрее и дальше, но не может этого сделать, потому что «карту Европы украли агенты властей». Следует заметить, что через три года ему будет «любезно» предоставлена такая возможность.

Возвращаясь к действительности, лирический герой раскрывает газету. Сообщение о приведенном в исполнении смертном приговоре только усиливает его мрачное настроение. Истинные причины для возникновения тоталитарного общества автор видит во временах Древней Руси. Называя далеких предков «белоглазой чудью», автор мечтает обратиться с упреком к самому Рюрику.

В финальной строке автор напоминает о своей «неповинной главе», которую может ожидать только «топор» от нынешней власти или «зеленый лавр» от иностранцев и благодарных потомков.

Стихотворение «Конец прекрасной эпохи» ярко отражает склонность Бродского видеть все в черном свете. Положительные моменты советской действительности и всей отечественной истории опальный поэт просто не замечал или не хотел этого делать.

Конец прекрасной эпохи

Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —
это чувство забыл я.В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —
деревянные грелки.Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
тут конец перспективы.То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
да чешу котофея… То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Сплин — Конец прекрасной эпохи (И.Бродский)

Конец прекрасной эпохи (И.Бродский)Сплин5:48

Текст песни Сплин — Конец прекрасной эпохи (И.Бродский)

Потому что искусство поэзии требует слов,
Я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
Второсортной державы, связавшейся с этой, —
Не желая насиловать собственный мозг,
Сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск

За вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
В этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
При содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
Это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
Стены тюрем, пальто, туалеты невест — белизны
Новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
Пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —
Деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
Чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
Вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
На болтах и на гайках.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
К сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
Видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
Но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
Тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
То ль пятерка шестых остающихся в мире частей
Чересчур далека. То ли некая добрая фея
Надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
Да чешу котофея.

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
То ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
Паровоз с кораблем — все равно не сгоришь со стыда:
Как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
Колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
Обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
Как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
Но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
Продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
Времена, неспособные в общей своей слепоте
Отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
Чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
Но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
Да зеленого лавра.

Перевод песни Сплин — Конец прекрасной эпохи (И.Бродский)

Потому что искусство поэзии требует слов, Я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов Второсортной державы, связавшейся с этой, — Не желая насиловать собственный мозг, Сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск За вечерней газетой. Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал В этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал, При содействии луж порождает эффект изобилья. Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя. Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,- Это чувство забыл я. В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны, Стены тюрем, пальто, туалеты невест — белизны Новогодней, напитки, секундные стрелки. Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей; Пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей — Деревянные грелки. Этот край недвижим. Представляя объем валовой Чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой, Вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках. Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь. Даже стулья плетеные держатся здесь На болтах и на гайках. Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав, К сожалению, трудно. Красавице платье задрав, Видишь то, что искал, а не новые дивные дивы. И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут, Но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут — Тут конец перспективы. То ли карту Европы украли агенты властей, То ль пятерка шестых остающихся в мире частей Чересчур далека. То ли некая добрая фея Надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу. Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу — Да чешу котофея. То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом, То ли дернуть отсюдова по морю новым Христом. Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза, Паровоз с кораблем — все равно не сгоришь со стыда: Как и челн на воде, не оставит на рельсах следа Колесо паровоза. Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»? Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда, Обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе, Как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены; Но не спит. Ибо брезговать кумполом сны Продырявленным вправе. Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те Времена, неспособные в общей своей слепоте Отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек. Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть. Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть, Чтоб спросить с тебя, Рюрик. Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика. Не по древу умом растекаться пристало пока, Но плевком по стене. И не князя будить — динозавра. Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера. Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора Да зеленого лавра.

Читать еще:  Назовите жанр классической поэзии признаки которого

Сплин — Конец прекрасной эпохи (И.Бродский) — Текст песни, слушать онлайн Сплин — Конец прекрасной эпохи (И.Бродский) — Текст песни, слушать онлайн

Иосиф Бродский — Потому что искусство поэзии требует слов ( Конец прекрасной эпохи )

Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
№ 4 не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
№ 8 в этих грустных краях, чей эпиграф — победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, —
№ 12 это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест — белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
№ 16 Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей —
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
№ 20 чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
№ 24 на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
№ 28 Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
№ 32 к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут —
№ 36 тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
№ 40 надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор — не кричать же слугу —
да чешу котофея.

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
№ 44 то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем — все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
№ 48 колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
№ 52 как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
№ 56 времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
№ 60 чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен — это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить — динозавра.
№ 64 Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Potomu chto iskusstvo poezii trebuyet slov,
ya — odin iz glukhikh, oblysevshikh, ugryumykh poslov
vtorosortnoy derzhavy, svyazavsheysya s etoy, —
ne zhelaya nasilovat sobstvenny mozg,
sam sebe podavaya odezhdu, spuskayus v kiosk
za vecherney gazetoy.

Veter gonit listvu. Starykh lampochek tuskly nakal
v etikh grustnykh krayakh, chey epigraf — pobeda zerkal,
pri sodeystvii luzh porozhdayet effekt izobilya.
Dazhe vory kradut apelsin, amalgamu skrebya.
Vprochem, chuvstvo, s kotorym glyadish na sebya, —
eto chuvstvo zabyl ya.

V etikh grustnykh krayakh vse rasschitano na zimu: sny,
steny tyurem, palto; tualety nevest — belizny
novogodney, napitki, sekundnye strelki.
Vorobyinye kofty i gryaz po chislu shchelochey;
puritanskiye nravy. Belye. I v rukakh skripachey —
derevyannye grelki.

Etot kray nedvizhim. Predstavlyaya obyem valovoy
chuguna i svintsa, obaldeloy tryakhnesh golovoy,
vspomnish prezhnyuyu vlast na shtykakh i kazachyikh nagaykakh.
No sadyatsya orly, kak magnit, na zheleznuyu smes.
Dazhe stulya pletenye derzhatsya zdes
na boltakh i na gaykakh.

Tolko ryby v moryakh znayut tsenu svobode; no ikh
nemota vynuzhdayet nas kak by k sozdanyu svoikh
etiketok i kass. I prostranstvo torchit preyskurantom.
Vremya sozdano smertyu. Nuzhdayas v telakh i veshchakh,
svoystva tekh i drugikh ono ishchet v syrykh ovoshchakh.
Kochet vnemlet kurantam.

Zhit v epokhu sversheny, imeya vozvyshenny nrav,
k sozhaleniyu, trudno. Krasavitse platye zadrav,
vidish to, chto iskal, a ne novye divnye divy.
I ne to chtoby zdes Lobachevskogo tverdo blyudut,
no razdvinuty mir dolzhen gde-to suzhatsya, i tut —
tut konets perspektivy.

To li kartu Yevropy ukrali agenty vlastey,
to l pyaterka shestykh ostayushchikhsya v mire chastey
chereschur daleka. To li nekaya dobraya feya
nado mnoy vorozhit, no otsyuda bezhat ne mogu.
Sam sebe nalivayu kagor — ne krichat zhe slugu —
da cheshu kotofeya.

To li pulyu v visok, slovno v mesto oshibki perstom,
to li dernut otsyudova po moryu novym Khristom.
Da i kak ne smeshat s pyanykh glaz, obaldev ot moroza,
parovoz s korablem — vse ravno ne sgorish ot styda:
kak i cheln na vode, ne ostavit na relsakh sleda
koleso parovoza.

Chto zhe pishut v gazetakh v razdele «Iz zala suda»?
Prigovor priveden v ispolnenye. Vzglyanuvshi syuda,
obyvatel uzrit skvoz ochki v olovyannoy oprave,
kak lezhit chelovek vniz litsom u kirpichnoy steny;
no ne spit. Ibo brezgovat kumpolom sny
prodyryavlennym vprave.

Zorkost etoy epokhi kornyami vpletayetsya v te
vremena, nesposobnye v obshchey svoyey slepote
otlichat vypadavshikh iz lyulek ot vypavshikh lyulek.
Beloglazaya chud dalshe smerti ne khochet vzglyanut.
Zhalko, blyudets polno, tolko ne s kem stola vertanut,
chtob sprosit s tebya, Ryurik.

Zorkost etikh vremen — eto zorkost k veshcham tupika.
Ne po drevu umom rastekatsya pristalo poka,
no plevkom po stene. I ne knyazya budit — dinozavra.
Dlya posledney stroki, ekh, ne vyrvat u ptitsy pera.
Nepovinnoy glave vsekh i del-to, chto zhdat topora
da zelenogo lavra.

Konets prekrasnoy epokhi

Gjnjve xnj bcreccndj gj’pbb nht,etn ckjd,
z — jlby bp uke[b[, j,ksctdib[, euh/vs[ gjckjd
dnjhjcjhnyjq lth;fds, cdzpfditqcz c ‘njq, —
yt ;tkfz yfcbkjdfnm cj,cndtyysq vjpu,
cfv ct,t gjlfdfz jlt;le, cgecrf/cm d rbjcr
pf dtxthytq ufptnjq/

Dtnth ujybn kbcnde/ Cnfhs[ kfvgjxtr necrksq yfrfk
d ‘nb[ uhecnys[ rhfz[, xtq ‘gbuhfa — gj,tlf pthrfk,
ghb cjltqcndbb ke; gjhj;lftn ‘aatrn bpj,bkmz/
Lf;t djhs rhflen fgtkmcby, fvfkmufve crht,z/
Dghjxtv, xedcndj, c rjnjhsv ukzlbim yf ct,z, —
‘nj xedcndj pf,sk z/

Читать еще:  Что мне близко в поэзии николая гумилева

D ‘nb[ uhecnys[ rhfz[ dct hfccxbnfyj yf pbve: cys,
cntys n/htv, gfkmnj; nefktns ytdtcn — ,tkbpys
yjdjujlytq, yfgbnrb, ctreylyst cnhtkrb/
Djhj,mbyst rjans b uhzpm gj xbcke otkjxtq;
gehbnfycrbt yhfds/ ,tkmt/ B d herf[ crhbgfxtq —
lthtdzyyst uhtkrb/

‘njn rhfq ytldb;bv/ Ghtlcnfdkzz j,]tv dfkjdjq
xeueyf b cdbywf, j,fkltkjq nhz[ytim ujkjdjq,
dcgjvybim ght;y// dkfcnm yf insrf[ b rfpfxmb[ yfufqrf[/
Yj cflzncz jhks, rfr vfuybn, yf ;tktpye/ cvtcm/
Lf;t cnekmz gktntyst lth;fncz pltcm
yf ,jknf[ b yf ufqrf[/

Njkmrj hs,s d vjhz[ pyf/n wtye cdj,jlt; yj b[
ytvjnf dsye;lftn yfc rfr ,s r cjplfym/ cdjb[
‘nbrtnjr b rfcc/ B ghjcnhfycndj njhxbn ghtqcrehfynjv/
Dhtvz cjplfyj cvthnm// Ye;lfzcm d ntkf[ b dtof[,
cdjqcndf nt[ b lheub[ jyj botn d cshs[ jdjof[/
Rjxtn dytvktn rehfynfv/

;bnm d ‘gj[e cdthitybq, bvtz djpdsityysq yhfd,
r cj;fktyb/, nhelyj/ Rhfcfdbwt gkfnmt pflhfd,
dblbim nj, xnj bcrfk, f yt yjdst lbdyst lbds/
B yt nj xnj,s pltcm Kj,fxtdcrjuj ndthlj ,k/len,
yj hfpldbyensq vbh ljk;ty ult-nj ce;fnmcz, b nen —
nen rjytw gthcgtrnbds/

Nj kb rfhne Tdhjgs erhfkb futyns dkfcntq,
nj km gznthrf itcns[ jcnf/ob[cz d vbht xfcntq
xthtcxeh lfktrf/ Nj kb ytrfz lj,hfz atz
yflj vyjq djhj;bn, yj jnc/lf ,t;fnm yt vjue/
Cfv ct,t yfkbdf/ rfujh — yt rhbxfnm ;t ckeue —
lf xtie rjnjatz///

Nj kb gek/ d dbcjr, ckjdyj d vtcnj jib,rb gthcnjv,
nj kb lthyenm jnc/ljdf gj vjh/ yjdsv [hbcnjv/
Lf b rfr yt cvtifnm c gmzys[ ukfp, j,fkltd jn vjhjpf,
gfhjdjp c rjhf,ktv — dct hfdyj yt cujhbim jn cnslf:
rfr b xtky yf djlt, yt jcnfdbn yf htkmcf[ cktlf
rjktcj gfhjdjpf/

Xnj ;t gbien d ufptnf[ d hfpltkt «Bp pfkf celf»?
Ghbujdjh ghbdtlty d bcgjkytymt/ Dpukzyedib c/lf,
j,sdfntkm ephbn crdjpm jxrb d jkjdzyyjq jghfdt,
rfr kt;bn xtkjdtr dybp kbwjv e rbhgbxyjq cntys;
yj yt cgbn/ B,j ,htpujdfnm revgjkjv cys
ghjlshzdktyysv dghfdt/

Pjhrjcnm ‘njq ‘gj[b rjhyzvb dgktnftncz d nt
dhtvtyf, ytcgjcj,yst d j,otq cdjtq cktgjnt
jnkbxfnm dsgflfdib[ bp k/ktr jn dsgfdib[ k/ktr/
,tkjukfpfz xelm lfkmit cvthnb yt [jxtn dpukzyenm/
;fkrj, ,k/ltw gjkyj, njkmrj yt c rtv cnjkf dthnfyenm,
xnj, cghjcbnm c nt,z, H/hbr/

Pjhrjcnm ‘nb[ dhtvty — ‘nj pjhrjcnm r dtofv negbrf/
Yt gj lhtde evjv hfcntrfnmcz ghbcnfkj gjrf,
yj gktdrjv gj cntyt/ B yt ryzpz ,elbnm — lbyjpfdhf/
Lkz gjcktlytq cnhjrb, ‘[, yt dshdfnm e gnbws gthf/
Ytgjdbyyjq ukfdt dct[ b ltk-nj, xnj ;lfnm njgjhf
lf ptktyjuj kfdhf/

«Конец прекрасной эпохи» И. Бродский

Потому что искусство поэзии требует слов,
я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, –
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф – победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, –
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто; туалеты невест – белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей –
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут –
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор – не кричать же слугу –
да чешу котофея…

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем – все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен – это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить – динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

Дата создания: декабрь 1969 г.

Анализ стихотворения Бродского «Конец прекрасной эпохи»

Если нет иного способа выговориться и быть услышанным, то одно стихотворение может стать настоящей исповедью, а тривиальнейший сюжет – зашифрованным посланием, которое расскажет людям, что творится на душе у поэта. Именно такой отдушиной стал «Конец прекрасной эпохи» для Иосифа Александровича Бродского (1940–1996). В нём поэт спрятал столько намёков, что за одно прочтение не всегда удаётся распознать их все. Но мы всё же предпримем такую попытку.

Сюжет произведения, как было указано выше, очень прост – лирический герой, от лица которого выступает сам Иосиф Александрович, выходит из дома, чтобы купить газету. По дороге в киоск он бросает взгляд на улицу, затем возвращается в квартиру и читает новости. Однако эта короткая прогулка наполнена настолько глубокими наблюдениями, размышлениями и выводами, что читатель не устанет удивляться.

Вот, например, первая же фраза:
Потому что искусство поэзии требует слов,
я – один из глухих … послов
второсортной державы…

В ней скрыта горечь от того, что с 1963 года Бродского преследовали, судили, не печатали, не давали выговориться. Не мог поэт и узнать, как его принимают, что очень важно для творческого человека, потому он называет себя глухим. «Посол второсортной державы» – ироничный алогизм, содержащий намёк на еврейское происхождение Иосифа Александровича.

Одного внимательного взгляда достаточно поэту, чтобы охарактеризовать страну, в которой он живёт. Для изображения этого печального места он использует мрачные эпитеты: «воробьиные кофты», «пуританские нравы», «деревянные грелки». Автор указывает, что здесь люди живут в суровости, привыкли к молчанию, а человеческое счастье определяется объёмами валового продукта и выработки металла:
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом…

Читатель может заметить здесь острую анафору, которая уравнивает идею об эмиграции и раздумья о самоубийстве. И все эти тяжёлые мысли зашифрованы в искусных метафорах: в «пятёрке шестых … частей» мы слышим отзвук гордого лозунга о величии Советского Союза как одной шестой всей суши. В выражении «отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек» угадывается поговорка о дитя, выплеснутом с грязной водой. Это аллюзия на советскую идеологию, которая игнорирует суть и концентрируется на мелочах.

Таких метафор и аллюзий ещё много в тексте произведения. Важно отметить, что помимо колоссального смыслового наполнения, «Конец прекрасной эпохи» отличается элегантностью композиции. Каждая строфа имеет выверенную структуру aabccb и написана уверенным амфибрахием. Благодаря своей правильной ритмичности и пронзительным образам оно достигает потаённых глубин души и заставляет читателя задуматься над представленными в строках идеями.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector