0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

В чем цель поэзии

В чем цель поэзии

*
“ЦЕЛЬ ПОЭЗИИ — ПОЭЗИЯ…”

Многоуважаемые господин Посол, наследники славного дела Альфреда Тёпфера и члены кураториума, дамы и господа, друзья и коллеги!

Благодарю вас всех, прибывших и пришедших сюда на десятое, юбилейное, вручение Пушкинской премии, за оказанную мне честь, хотя я едва ли подхожу для отведенной мне роли какого-то полужениха на смотринах, чувствую нарастающий подколесинский ужас, и уже мерещится за спиной разгневанный экзекутор — приблизительно там, где черный музейный бюст поэта, чьим именем нас и собрало здесь, если не его духом: покажите, покажите мне русского человека через двести лет! — и слышится дружный смех настоящего юбиляра и его друга-малоросса, собственно и учинившего эту дьявольскую шутку про Подколесина и русского человека через двести лет, и какая тут радость, скажите мне, одно смятение и конфуз, какие слова, когда только и остается руками развести: не ты первый, не ты последний…

Тем не менее премиальная церемония предполагает мой короткий speech, но я не нахожу сейчас слов, чтобы определить свое отношение к предмету, занимавшему меня достаточно долго, по крайней мере настолько, что я потерял его из виду. Так двоится, например, и исчезает от пристального вглядывания прустовское дерево, а мерцающий осколок камня начинает вибрировать и кричит в самозабвении бытия у Роберта Пенна Уоррена — почему-то отечественные аналогии не приходят на ум, — и если бы Пьяный корабль, заплывший в лианы, выбрался из мутного устья в чистые воды и увидел на горизонте белые миражные облака — это и была бы самая настоящая реальность: чистые льды в соленом океане. Кстати, именно наличие ледяного панциря предохраняет жизнь океана, всю его прихотливую фауну — вот вам, если хотите, и “презренная польза” поэзии.

Что говорить, мы живем в неуютном мире, в издерганные годы то ли кануна, то ли конца. “Смерть героя”, “Смерть автора”, “Смерть поэмы”, “Смерть романа”, разумеется “Гибель культуры”, как же без этого, — прозаики и философы, поэты и критики, пугая друг друга, как сговорившись, столько накликали на нашу голову катастроф и химер, не считая таких обыденных травматических шалостей вроде кризиса или перелома, что непонятно, как только мы, бедные, еще живы и вследствие какой патологии существует еще литература. Кажется, природа или Провидение устраняет искусство руками самого искусства. Но цивилизация сопротивляется, даже наступает: виртуальные технологии совершенствуют бомбометание, Интернет теснит книгоиздание, боялись пришествия роботов, а на сцену выходит генный мутант, не помнящий родства. Все это так. Но когда, выбравшись за город, я сижу вечером на ступенях дачной веранды и наблюдаю за небесным объектом, единственно безотказно освещающим мои запущенные шесть соток казенного сада, я каждый раз не могу поверить, что там, по Луне, ступала нога человека. Уменя дома, в городе, хранилась щепоть лунной пыли из Моря то ли Благоденствия, то ли Изобилия — что-то жюль-верновское, одним словом, сплошные аллюзии, вот и ворчи после этого на postmodern — и я несколько дней как завороженный всматривался в эту щепоть лунного грунта, да не щепоть, меньше: что-нибудь на кончике хирургического ножа — ее подарил мне мой друг геофизик, среди других своих забот занимающийся еще и изучением лунной пыли, — а однажды она исчезла. Утром убирали квартиру, и пылесос вытянул, видимо, из неплотно закрытой коробочки ее содержимое. Я чуть с ума не сошел. Мистика какая-то. Или бес попутал: накануне выпил и показывал ее приятелю.

И вот — Ничего. Пустота. Но ведь в этой коробочке могла находиться частица любого грунта, с Марса ли, с Земли — чем наша планета, в конце концов, хуже, — и только в моем сознании она означала нечто большее: то ли материальную цитату из первой главы Книги Бытия или японской священной книги “Кодзики”, что-то дочеловеческое, то ли фрагмент безумной фантазии Циолковского, то ли осколок мировой лирики, образ, который сопровождает весь путь человека, ну, например, школьно-хрестоматийное: “Я ехал к вам: живые сны / За мной вились толпой игривой, / И месяц с правой стороны / Сопровождал мой бег ретивый. / Я ехал прочь: иные сны… / Душе влюбленной грустно было, / И месяц с левой стороны / Сопровождал меня уныло…” Иными словами, единственно невыветриваемая реальность — это кладовая нашего сознания, и литература, поэзия — лишь ее часть, может быть, и лучшая, но часть. Разумеется, то, что нас окружает, больше, грандиознее нас, но то, что внутри, — теплее, сокровеннее, и хочется думать, именно там— тайная тайных Высшего замысла.

Именно по этой причине я всю жизнь хотел жить в тени, в своей нише, оставляя только тексты — я не люблю этого слова, ну, скажем так — сочиняя нечто, что будет жить само по себе, вне воли и имени автора. Это единственное, на что Господь нас сподобил. Все остальное — от лукавого. Создать это нечто, то есть новое, чтобы оно реально существовало, имея в виду весь корпус русской поэзии, невероятно трудно, почти невозможно, потому что писать стихи по-русски очень легко. И что греха таить, меня как страшил, так и страшит чистый лист бумаги; иногда и подолгу находит полное оцепенение. Как я завидую тогда сторонникам “автоматического письма”, о которых писал Барт в упоминаемой “Смерти автора”,— “чтобы рука записывала как можно скорее то, о чем даже не подозревает голова”. Но стоит хотя бы раз взглянуть на черновики Пушкина — и все дискуссии на эту тему кажутся очередным выпусканием пара в гудок.

Дело в том, что вся культура одновременна: и Овидий, и Державин, и Мандельштам, — они существуют реально и рядом в том времени, которое времени не имеет, и эта их реальность смущает, сковывает пишущего, подавляет волю. Да и как писать, зная сотни шедевров — двухстопников и трехстопников и много акцентных, смешанных и свободных стихов, — как писать, когда устойчивые обороты и ходовые словечки сами лезут под руку, и надо иметь великое мужество, или большую одержимость, или полную слепоту и забывчивость, чтобы вышло что-нибудь путное — хотя бы случайно, а чем случайней, как помним, тем и верней. Иэта случайность, непредумышленность — верный признак новизны. “Как в изобретеньях ты беден”, — сетует опять же Пушкин в эпиграмме на одного “идиллика”.

Читать еще:  Есенин утверждал в его поэзии как и в народном

Цель поэзии — поэзия, средства — те же, — сказано на все времена. И никакие ретрансляторы не заменят самого ее смысла, никакой масскульт ей не страшен. Ну, в худшем случае она опять уйдет в подполье, в свой подвал, пристроится где-нибудь возле бойлерной, где никого, кроме гудящих конфорок и онтологической тишины, которая окружает и пестует каждое вылупившееся слово.

Говорят, только великое остается. Пусть так. “…Но я живу, и на земли мое / Кому-нибудь любезно бытие”, — уже ответил на это современник Пушкина, заслоненный им для современников, мало понятый, но оттого не менее значительный для потомков, носивший в себе не только усмиренную гордыню, но и великое смирение. Это нравственный урок каждому, дерзнувшему взять перо.

А что до премии, которую я принимаю с глубокой благодарностью, скажу словами незабвенного Козьмы Пруткова: “Поощрение столь же необходимо гениальному писателю, сколь необходима канифоль смычку виртуоза”. А негениальному, добавлю от себя, тем более.

Что такое поэзия и какова цель поэзии.

u041fu0438u0441u0430u0442u0435u043bu044c, u0440u0430u0441u0441u0443u0436u0434u0430u044f u043e u0437u0430u0434u0430u0447u0430u0445 u043fu043eu044du0442u0438u0447u0435u0441u043au043eu0433u043e u0442u0432u043eu0440u0447u0435u0441u0442u0432u0430, u0443u0442u0432u0435u0440u0436u0434u0430u0435u0442, u0447u0442u043e u043fu043eu044du0442u0438u0447u0435u0441u043au0438u0439 u0442u0435u043au0441u0442 u2013 u00abu043cu043eu0449u043du044bu0439 u0438 u0433u043bu0443u0431u043eu043au043e u0434u0438u0430u043bu0435u043au0442u0438u0447u0435u0441u043au0438u0439 u043cu0435u0445u0430u043du0438u0437u043c u043fu043eu0438u0441u043au0430 u0438u0441u0442u0438u043du044b, u0438u0441u0442u043eu043bu043au043eu0432u0430u043du0438u044f u043eu043au0440u0443u0436u0430u044eu0449u0435u0433u043e u043cu0438u0440u0430 u0438 u043eu0440u0438u0435u043du0442u0438u0440u043eu0432u043au0438 u0432 u043du0435u043cu00bb. u042e.u041bu043eu0442u043cu0430u043d u0443u0432u0435u0440u0435u043d, u0447u0442u043e u0446u0435u043bu044c u043fu043eu044du0437u0438u0438 u043eu0447u0435u043du044c u0447u0430u0441u0442u043e u0441u043eu0432u043fu0430u0434u0430u0435u0442 u0441 u0446u0435u043bu044cu044e u043au0443u043bu044cu0442u0443u0440u044b u0432 u0446u0435u043bu043eu043c. u00a0 u00a0

u0410u0432u0442u043eu0440u0441u043au0443u044e u043fu043eu0437u0438u0446u0438u044e u043eu043fu0440u0435u0434u0435u043bu0438u0442u044c u043du0435 u0441u043bu043eu0436u043du043e: u00abu0446u0435u043bu044c u043fu043eu044du0437u0438u0438 u043du0435 u00abu043fu0440u0438u0435u043cu044bu00bb, u0430 u043fu043eu0437u043du0430u043du0438u0435 u043cu0438u0440u0430 u0438 u043eu0431u0449u0435u043du0438u0435 u043cu0435u0436u0434u0443 u043bu044eu0434u044cu043cu0438, u0441u0430u043cu043eu043fu043eu0437u043du0430u043du0438u0435, u0441u0430u043cu043eu043fu043eu0441u0442u043eu0440u043eu0435u043du0438u0435 u0447u0435u043bu043eu0432u0435u0447u0435u0441u043au043eu0439 u043bu0438u0447u043du043eu0441u0442u0438 u0432 u043fu0440u043eu0446u0435u0441u0441u0435 u043fu043eu0437u043du0430u043du0438u044fu2026u00bb.u00a0

u042f u0440u0430u0437u0434u0435u043bu044fu044e u0442u043eu0447u043au0443 u0437u0440u0435u043du0438u044f u042e. u041bu043eu0442u043cu0430u043du0430: u0434u0435u0439u0441u0442u0432u0438u0442u0435u043bu044cu043du043e, u0446u0435u043bu044c u043fu043eu044du0437u0438u0438 u2013 u044du0442u043e u043fu0440u0435u0436u0434u0435 u0432u0441u0435u0433u043e u043fu043eu043du0438u043cu0430u043du0438u0435 u043cu0438u0440u0430. u041eu0431 u044du0442u043eu043c u043du0435 u0440u0430u0437u043fu0438u0441u0430u043bu0438 u0432u0438u0434u043du044bu0435 u0440u043eu0441u0441u0438u0439u0441u043au0438u0435 u043fu043eu044du0442u044b u0438 u043au0440u0438u0442u0438u043au0438.

u0422u0430u043au0438u043c u043eu0431u0440u0430u0437u043eu043c, u044f u043cu043eu0433u0443 u0441u0434u0435u043bu0430u0442u044c u0432u044bu0432u043eu0434, u0447u0442u043e u0433u043bu0430u0432u043du043eu0439 u0446u0435u043bu044cu044e u043fu043eu044du0437u0438u0438 u044fu0432u043bu044fu0435u0442u0441u044f u043fu043eu043du0438u043cu0430u043du0438u0435 u043cu0438u0440u0430.
«>]» data-test=»answer-box-list»>

Сочинение на тему «В чем смыл пушкинского определения: «Цель поэзии — поэзия»? (по лирике А.С. Пушкина)»

Поэзия — не игра, не забава, это то главное, что определяет все самое основное в человеческой жизни. А потому, чему бы ни было посвящено то или иное стихотворение, его цель — это прежде всего само искусство. Ведь оно вбирает в себя все, о чем размышляет человек, все, что его волнует, тревожит, радует и огорчает.

Именно об этом говорил Пушкин в стихотворении «Элегия» («Безумных лет угасшее веселье…»). С искусством и творчеством поэт связывает грядущие «наслажденья», которые помогут ему преодолеть усталость от жизни, настроения тоски и отчаяния:

И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья: Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь…

Действительно, поэзия поддерживала его в самых тяжелых ситуациях. Тогда, когда он оказался вдали от друзей, в «глуши, во мраке заточенья» Михайловской ссылки. Даже тогда, когда, вернувшись, он почувствовал охлаждение читателей и отразил в целом ряде стихотворений второй половины 20-х — начала 30-х годов («Поэт», 1827; «Поэт и толпа», 1828; «Поэту», 1830; «Эхо», 1831) мрачные размышления о непонимании и нежелании слышать слова поэта. В этих стихах Пушкин, кажется, вновь вернулся к той мысли об искусстве, которая возникла еще в романтический период его молодости. Если тебе «нет отклика», то не лучше ли сосредоточиться на самой поэзии, бежать от мирской суеты и внимать «божественному глаголу»? И пусть толпа тебя не понимает, если «ты сам свой высший суд», а главная награда — это и есть творчество. Но как же тогда понять слова Пушкина о пророческой миссии искусства, высказанные в 1826 году в стихотворении «Пророк»? Если цель поэзии в ней самой, то почему высшее предназначение поэта выражено в словах «глаголом жги сердца людей»?

Я думаю, что все кажущиеся противоречия снимает стихотворение, написанное незадолго до гибели, в котором Пушкин подвел итог своего творчества, — «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…». Ведь здесь ясно сказано: главное, чем заслужила бессмертие его лира, это то, что в «жестокий век» она пробуждала в сердцах людей «чувства добрые». Вот ее цель и смысл. Эта основная идея стихотворения подготавливается всем предшествующим движением поэтической мысли, всей образностью и даже самим звучанием. Медленный, величественный ритм александрийского стиха, высокий одический стиль, создающийся подбором особых эпитетов (памятник нерукотворный, глава непокорная, заветная лира), использованием большого количества славянизмов (воздвиг, главою, пиит, доколь), соответствуют образу музы, послушной «веленью Божию».

Именно такая муза может и должна сотворить поэзию, которая отвечает самому высшему предназначению. А значит, действительно «цель поэзии — поэзия».

Урок 34. Цель Поэзии

Поэтическая группа №6 «Путь в неведомое»

Урок 34. Цель Поэзии

Разумный человек, делая что-то, хочет понимать, зачем он это делает.

Многие участники группы при вступлении в группу, в своих анкетах говорили о желании научиться писать стихи, узнать законы Поэзии, научиться выражать в поэтической форме свои мысли и чувства, и т. д.

Это – практические цели учебного процесса.

А каковы цели Поэзии, как таковой?

Александр Пушкин «Пророк»

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился, —
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он.
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он, —
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И Бога глас ко мне воззвал:

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».

Читать еще:  Каковы важнейшие особенности поэзии лермонтова

О цели Поэзии, здесь сказано не прямо, но достаточно внятно – через цель Поэта: исполниться волею Бога и глаголом жечь сердца людей. Причем, эту задачу перед поэтом-пророком ставит сам Творец: «И Бога глас ко мне воззвал…».

Михаил Лермонтов «Поэт»

…Бывало, мерный звук твоих могучих слов
Воспламенял бойца для битвы,
Он нужен был толпе, как чаша для пиров,
Как фимиам в часы молитвы.

Твой стих, как Божий дух, носился над толпой
И, отзыв мыслей благородных,
Звучал, как колокол на башне вечевой
Во дни торжеств и бед народных…

Здесь поэт – посредник между Богом и народом. «Звук его могучих слов воспламеняют бойца для битвы…» Он нужен «как фимиам в часы молитвы».

«Стих, как Божий дух…» — то есть, живой, действующий, вдохновляющий.

Вернемся к Александру Сергеевичу.

Александр Пушкин «Элегия».

… Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь…

Поэзия – ради гармонии, ради отдохновения человека «меж горестей, забот и треволненья». Поэзия – спасающая от смерти. Чтобы «…мыслить и страдать».

Иосиф Бродский «Нобелевская лекция».

…Произведения искусства, литературы в особенности и стихотворение в частности обращаются к человеку тет-а-тет, вступая с ним в прямые, без посредников, отношения. За это-то и недолюбливают искусство вообще, литературу в особенности и поэзию в частности ревнители всеобщего блага, повелители масс, глашатаи исторической необходимости. Ибо там, где прошло искусство, где прочитано стихотворение, они обнаруживают на месте ожидаемого согласия и единодушия — равнодушие и разноголосие, на месте решимости к действию — невнимание и брезгливость.

Иными словами, в нолики, которыми ревнители общего блага и повелители масс норовят оперировать, искусство вписывает «точку-точку-запятую с минусом», превращая каждый нолик в пусть не всегда привлекательную, но человеческую рожицу…

… Искусство есть орудие безоткатное, и развитие его определяется не индивидуальностью художника, но динамикой и логикой самого материала, предыдущей историей средств, требующих найти (или подсказывающих) всякий раз качественно новое эстетическое решение. Обладающее собственной генеалогией, динамикой, логикой и будущим, искусство не синонимично, но, в лучшем случае, параллельно истории, и способом его существования является создание всякий раз новой эстетической реальности. Вот почему оно часто оказывается «впереди прогресса», впереди истории…

…Человек принимается за сочинение стихотворения по разным соображениям: чтоб завоевать сердце возлюбленной, чтоб выразить свое отношение к окружающей его реальности, будь то пейзаж или государство, чтоб запечатлеть душевное состояние, в котором он в данный момент находится, чтоб оставить — как он думает в эту минуту — след на земле. Он прибегает к этой форме — к стихотворению — по соображениям, скорее всего, бессознательно-миметическим: черный вертикальный сгусток слов посреди белого листа бумаги, видимо, напоминает человеку о его собственном положении в мире, о пропорции пространства к его телу. Но независимо от соображений, по которым он берется за перо, и независимо от эффекта, производимого тем, что выходит из под его пера, на его аудиторию, сколь бы велика или мала она ни была, — немедленное последствие этого предприятия — ощущение вступления в прямой контакт с языком, точнее — ощущение немедленного впадения в зависимость от оного, от всего, что на нем уже высказано, написано, осуществлено…

… Пишущий стихотворение, однако, пишет его не потому, что он рассчитывает на посмертную славу, хотя он часто и надеется, что стихотворение его переживет, пусть не надолго. Пишущий стихотворение пишет его потому, что язык ему подсказывает или просто диктует следующую строчку. Начиная стихотворение, поэт, как правило, не знает, чем оно кончится, и порой оказывается очень удивлен тем, что получилось, ибо часто получается лучше, чем он предполагал, часто мысль его заходит дальше, чем он рассчитывал. Это и есть тот момент, когда будущее языка вмешивается в его настоящее.

Существуют, как мы знаем, три метода познания: аналитический, интуитивный и метод, которым пользовались библейские пророки — посредством откровения. Отличие поэзии от прочих форм литературы в том, что она пользуется сразу всеми тремя (тяготея преимущественно ко второму и третьему), ибо все три даны в языке; и порой с помощью одного слова, одной рифмы пишущему стихотворение удается оказаться там, где до него никто не бывал, — и дальше, может быть, чем он сам бы желал. Пишущий стихотворение пишет его прежде всего потому, что стихотворение — колоссальный ускоритель сознания, мышления, мироощущения. Испытав это ускорение единожды, человек уже не в состоянии отказаться от повторения этого опыта, он впадает в зависимость от этого процесса, как впадают в зависимость от наркотиков или алкоголя.

Человек, находящийся в подобной зависимости от языка, я полагаю, и называется поэтом.

Зачем «оказываться там, где до пишущего никто не бывал»? Зачем «ускорять сознание»?

Ответ находим у Пастернака.

Борис Пастернак «Во всем мне хочется дойти…»

О поэзии и поэтах (Олеся Николаева)

Странная и злокачественная тенденция последних лет — приплетать к оценке поэта его социальную позицию, инкриминировать ему те или иные факты его биографии, пенять на его участие или не-участие в общественных движениях, в разрешении политических и экономических проблем или, напротив, в игнорировании их.

Несколько лет назад я приехала на поэтический форум в Гавану. Наутро после многочасового перелета, едва продрав глаза, спускаюсь в кафе, чтобы выпить крепчайшего кофе, и там вдруг откуда ни возьмись на меня налетает Евгений Евтушенко. Ни тебе «здрасьте», ни «привет», а сразу быка за рога:

— Где у твоего (!) Фета про соляные бунты?

Я невольно вздрогнула и проснулась!

— Чего? — стояла, лупая все еще не сфокусированными глазами.

— Где у него про крестьянские восстания? А где о бомбистах? Где его Лиссабон? — напирал поэт.

Это, конечно, аллюзия на рассуждение из Дневников Достоевского, который писал, что если бы стихотворение «Шепот, робкое дыханье» появилось во время Лиссабонского землетрясения, то оно выглядело бы странно, если не безнравственно.
Но вот так. В Гаване. Ранним утром. Едва продрав глаза.

Читать еще:  Где поэзии свет где скульптуры привет

Поэт сказал, повернулся на каблуках и как ни в чем ни бывало направился к шведскому столу за омлетом и колбаской.
И вот разные с тех пор слышу я обидные и совсем уж уничижительные упреки в адрес известных поэтов: кто-то из них не высказался о Холокосте и о геноциде армян, а кто-то, напротив, призывал брать Константинополь, подавлять Польское восстание и глумиться над независимостью Украины.

Но ведь именно так нас при советской власти учили — Пушкин и Лермонтов, несмотря на «вольнолюбивые мотивы» и протест против крепостного права («там рабство тощее влачится по браздам»), все же не понимали роли пролетариата. А Лев Толстой — «зеркало русской революции» — был «истеричный хлюпик» (мы это конспектировали!). А Есенин, «певец отсталой деревни», в силу своей крестьянской темноты, не видел индустриального будущего. Державин, лютый крепостник, — «недопонимал», завораживающий Гоголь — «не прозревал», прогрессивный Тургенев «недооценивал», язвительный Салтыков-Щедрин — «не угадывал», едкий Чехов «не учитывал», а у Достоевского и вовсе была падучая. На Фете вообще пробы было негде ставить и его показательно били гражданственно подкованным Курочкиным и сознательным Некрасовым.

«Как грустна наша Россия!», «Россия, нищая Россия!» «Люблю Отечество я странною любовью!», «Вы, жадною толпой стоящие у трона!», «Самовластительный злодей!», «мундиры голубые», «совиные крыла».

В общем, вся русская классика только и делала, что обличала и возила физиономией по столу всю эту царскую «Рассею» и пригодна-то была, несмотря на свою классовую близорукость и идейное скудоумие, лишь на роль рассадника вирусов, медленно, но верно подтачивавших духовный и государственный могучий и молодой организм.

В доброкачественных оказывались разве что Горькой с «Буревестником», Маяковский в широких штанинах с партийными книжками и поэмой «Владимир Ильич Ленин» да Шолохов с шуткующим дедом Щукарем.

И все же. Русскую классику изучали! «Ревизора» почти всю учебную четверть в седьмом классе по ролям в классе читали! Стихи наизусть учили! Того же Фета окаянного! «Анчар» знали наизусть, «Пророк», «По небу полуночи ангел летел», «Белую березу», «Редкая птица долетит до середины Днепра», «Чуден Днепр при тихой погоде», да много чего!

А что теперь? А теперь en masse ничего-то не знают не то что наизусть, а никак! И знать не хотят. Все это — отстой! А все туда же — тот поэт «недопонял», этот «не отметил»: один «скурвился», другой — поскользнулся, третий — «не устоял», четвертый — «пал», пятый — «исписался», шестой — «лопнул».

А меж тем происходит ужасный антикультурный процесс. Я бы назвала его «денацификацией» русской поэзии.
Как после победы над фашизмом Германия в покаянном пароксизма стала сознательно отказываться от национальных корней немецкой культуры, коль скоро именно ее архетипы лежали в основе губительной идеологии, так и в России пошла мода на отказ от традиций и школ русской поэзии под предлогом того, что все это — «совок» и «вчерашний день».

Но в отличие от Германии и немецкого нацизма, «советизм» вовсе не был порождением национальной культуры — напротив, она по своему духу и пафосу была ему чужеродна и даже враждебна. Потому и пытались ее, разрезав на лоскутки и соответственно перетолковав приспособить под коммунистическую идеологию. Но она, как живорожденный организм с мощной корневой системой, проросла сквозь цензурные табу, пробилась сквозь трещины и в конце концов развалила возведенную на песке постройку.

Но сейчас ей угрожает реальная опасность: происходит выхолащивание ее смыслов и обессмысливание ее слов. Размывание критериев, упразднение экспертов, исчезновение поэтических «школ». При возникновении новых видов СМИ это приводит к затоплению культурного пространства низкопробными и непрофессиональными текстами, выдаваемыми за стихи. Разрушаются жанровые законы, стихотворные структуры, выхолащиваются метафоры, умирает интонация, извращается синтаксис.

За речами о влиянии западноевропейской поэзии, давно упразднившей такие глупости как рифма, метр, ритм и т.д., призванной таким образом якобы обогатить поэзию русскую, чаще всего скрывается профессиональное банкротство — элементарное невладение стихотворной техникой, не говоря уже о большем. За постмодернистской игрой, за выплесками этих «самообразующихся словесных систем», за ироничной рожицей нам навязывают более чем серьезный и рационально выстроенный «message» о развоплощении культуры и истории, любви и самого человека. Логически это ведет к идее развоплотившегося Бога (бога), в черную квадратную дыру бесплотных духов злобы поднебесных.

Однако ни в чем национальная душа не выказала себя так, как в русской поэзии, в русской классике, являющей особое лицо России и свидетельствующей о ее самобытности.

«Цель поэзии — не нравоучение, а идеал». Цель поэзии — сама поэзия. Здесь сходятся керигма и парадигма, содержание и форма. Здесь, в ней и через нее, нам еще в земной жизни явлены видения преображенной реальности, фрагмент царства идеальных ценностей, Небесного Царства.

«Если извлечешь драгоценное из ничтожного, то будешь как Мои уста».

Как не отстаивать это сокровище, которое ныне пытаются у нас выкинуть вместе с прочим старьем, смешать с потоками словесных пустот, слить в канаву, пустить на вторичную переработку, раздербанить по кускам и растащить по углам себе на штакетник. Станем же сейчас более эстетами, чем моралистами, более тайнозрителями, чем социологами, более ценителями, чем разоблачителями и ниспровергателями.

Наступает глухота паучья!

Несколько перефразируя Священное Писание, станем искать в поэзии прежде всего дуновения, отзвука, отблеска Царства Божьего. Может быть, тогда и все остальное в нашей культуре приложится нам.

Голос

Ах, никто, никто не скажет,
как бы в смерти уцелеть,
чтобы голосом таинственным
в мёртвой тишине запеть.

Чтобы голосом нездешним
здешний сумрак раздвигать
и блаженные растения
птичьей тяжестью качать.

И тогда на этот голос
странник, выбирая путь,
трепеща, начнёт оглядываться,
шею длинную тянуть.

Станет старый неудачник
эту радость толковать,
монастырские насельники —
«Аллилуйя!» подпевать.

Отзовется полуночник,
погибая над строкой,
и взмахнёт младенец розовой,
зрячей розовой рукой.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector