1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Бернард пишет эстер о чем стихи

Бернард пишет Эстер – Вера Полозкова <22>

Хочу познакомить вас с интересной современной поэтессой – Верой Полозковой.

Очень хорошо умеет писать вслух о любви. Без скатывания в банальность. Без приторно-сладкого. Наоборот – тонко, стильно, красиво.

По-моему именно так надо уметь говорить о своих чувствах.

Одно из моих любимых:

P.S. другая её поэзия тоже оч.хороша!

об Андрее Косенко
Андрей Косенко – автор системы Турбо-Память, тренингов на тему саморазвития и инфобизнеса.
Скачайте бесплатные видео-уроки по теме памяти и инфобизнеса

Вам будут интересны следующие статьи:

  • Спасите свой мозг! Что за светящиеся шарики в темноте?
  • Фред Райхельд – Искренняя лояльность. Отзыв на книгу
  • Сет Годин – Лидер есть в каждом. Отзыв на книгу

Комментариев к статье “Бернард пишет Эстер – Вера Полозкова”: 22

Игорь
Oct 09, 2011 @ 10:47:43–>

Кем то сказано, что каждый человек со временем сам отвечает за свое лицо. Красивое лицо, красивые стихи.. Хороший способ получить вдохновение ранним воскресным утром.Конечно буду искать другие стихи автора.Спасибо!

Антон Тихомиров Поэт
Oct 17, 2012 @ 00:01:36–>

Очень нравится как читает и как держится перед камерой! Умничка! Прошу вас пусть мне чиркнёт! Ваш Бездарный Талант!

Читатель
Oct 09, 2011 @ 13:11:41–>

Приторные стихи. Банальные и слащавые. Пустые.

Полозкова – современная женщина, которая знает, как зарабатывать деньги, и зарабатывает их на лохах. Хватит уже ее рекламировать! ))

Почитайте, как русские классики писали о любви.

А образ страдалицы, над стихами которой льют горькие слезы девушки с разбитой судьбой, разбитым сердцем, обманутые всеми мужчинами подряд, – кроме раздражения, ничего вызывать не может… Сама Полозкова такой ведь отнюдь не является.

Андрей Косенко
Oct 09, 2011 @ 16:21:42–>

Хватит пыхать раздражением. Не нравится – не читайте. Что же касается современной литературы – ничего подобно хорошего давно не слышал.

Читатель
Oct 09, 2011 @ 13:15:40–>

Прочитайте Лермонтова “Я не унижусь пред тобою…”
И почувствуйте, как говорится, разницу!

Как можно вдохновляться Полозковой? ))
капец полный

Андрей Косенко
Oct 09, 2011 @ 16:28:13–>

Не сказал бы, что это хороший вариант для того, чтобы прочитать любимой девушке. В этом стихотворении Лермонтов слаб и жалуется. Отдавал, отдавал ей любовь, а она так с ним обошлась. И обижается еще, что не отдал эти годы вдохновению. И еще жалуется, что женщин теперь не будет уважать и якобы ей мстить гуляя со всеми. По литературным меркам может быть стихотворение сильное. По мужским меркам стихотворение слабое.

Евгений
Oct 09, 2011 @ 13:22:24–>

Читатель
Oct 09, 2011 @ 13:43:01–>

Евгений
Oct 09, 2011 @ 21:35:59–>

Она….,стихами о любви.

Николай
Oct 09, 2011 @ 15:22:04–>

Просто это её стиль поэзии,ни всем он по вкусу,это однозначно.Когда,русские классики писали о любви,это тревожило сердце и ум,а как бурлили чувства и ни когда не оставляли равнодушными тех кто их слышал или читал.

Olga
Oct 09, 2011 @ 15:49:10–>

А мне очень было свежо и интересно выслушать эти стихи.
Как будто за этими короткими и краткими строчками проносится целый Матрикс нашего Бытия.

SVETLANA
Oct 09, 2011 @ 18:34:36–>

светлана
Oct 09, 2011 @ 18:37:17–>

а мне понравилось. лермонтов – это классика и это сравнивать нельзя так же как прозу и поэзию просто это другое. и это тоже красиво!

Atlanta
Oct 09, 2011 @ 21:15:45–>

Очень понравилось! Стиль своеобразный. За краткостью фраз скрывается глубокий мир чувств и переживаний. Замечательные стихи.

Лана
Oct 09, 2011 @ 21:59:50–>

Да, поэзию очень люблю.Всегда и все по-разному…
Здесь просто по-иному рассказывается о чувствах…стремительно,несколько сумбурно, но в голосе боль…опухшие веки понятные чувства…сильные чувства…
Спасибо.

Асия
Oct 10, 2011 @ 08:34:41–>

Это стихотворение стоит того, чтобы его прослушать или прочитать даже из-за последних строчек… Честно говоря, именно они “попадают” в душу, именно в них весь смысл, весь трагизм, вся обреченность. И это стихотворение никак нельзя назвать слащавым и т.п. Не знаю жизни самой Веры Полозковой, но, чтобы такое написать, надо либо пережить это, прочувствовать, либо очень хорошо понять подобные чувства.

Юрий Максимов
Oct 10, 2011 @ 09:23:18–>

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел все – Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поет Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчиненных, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».

«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».

Людмила
Oct 10, 2011 @ 10:39:53–>

Это крик души и это искренне.Понравилось. каждый кричит по своему.

AngelA
Oct 10, 2011 @ 20:35:49–>

По-моему у Веры Полозкой замечательные стихи. Они каким-то образом проникают в самую душу и “цепляют”. Лично мне нравится очень вот какое стихотворение ее:

Если ты про мать – редко видимся, к радости обоюдной,
Если ты про работу – то я нашла себе поуютней,
Если про погоду, то город наполнен влагой и темнотой.
Если вдруг про сердце, то есть два друга, они поют мне:
«Я не той, хто тобі потрібен,
Не той,
Не той».

Если ты про моих друзей – то не объяснишь, как.
У того дочурка, у той – сынишка,
С остальными сидим на кухне и пьем винишко,
Шутим новые шутки и много ржем.
Если ты про книжку – то у меня тут случилась книжка.
Можно даже хвастаться тиражом.

Я даю концерты, вот за три месяца три столицы,
И приходят люди, приносят такие лица! –
Я читаю, травлю им всякие небылицы
И народ, по-моему, веселится.
И мне делается так пьяно и хорошо,
Что с тобой хотелось бы поделиться –
Если б ты когда-нибудь да пришел.

Память по твоим словечкам, вещам, подаркам,
Нашим теркам, фоткам, прогулкам, паркам –
Ходит как по горной деревне после обвала.
А у бывшей большой любви, где-то в ноябре
Первенец родился, назвали Марком.
Тут бы я, конечно, вспомнила о тебе,
Если бы когда-нибудь забывала.

Что ты делал? Учил своим параноидальным
Фильмам, фразам, таскал по лучшим своим едальням,
Ставил музыку, был ближайшим, всегдашним, дальним,
Резал сыр тупой стороной ножа.
За три года не-встречи дадут медаль нам.
Правда, руку на сердце положа,

Где-то после плохого дня или двух бутылок
Мне все снится твой кругло выстриженный затылок;
Иногда я думаю, что с тебя
Началась череда всех вот этих холодных и милых
Вежливых, усталых, кривых ухмылок
Мальчиков, что спят со мной, не любя.
Просто ты меня больше не защищаешь.
Вероятно, ты то же самое ощущаешь,
Где-то в самой чертовой глубине –
Хотя дай тебе Бог,
чтоб не.

Да, что-то есть, но здесь надрыв определённый, и не о настоящей любви она пишет, а о страсти.
К тому же можно ли назвать это стихотворением? Если это стихотворение, где ритм? Вот лихорадочные трепыхания ритма есть, но они компенсируются сценической речью и артистизмом, поэтому неискушённый читатель не заметит ошибок.
Кто защищает произведения Веры, пусть подумает о матерных словах, которые частенько встречаются в них. Это показателем высокой культуры не является.

Влад
Oct 18, 2012 @ 22:34:54–>

Отличные стихи. к статье “Бернард пишет Эстер — Вера Полозкова”

СерГо
Oct 01, 2013 @ 19:05:33–>

Поддерживаю Вас … А злопыхателям пожелание – пусть сначала напишут нечто подобное ( поэтесса. чьи стихи читают на Центральном радио – “Радио России” ), а потом уже критикуют … Ни один критик ещё не написал ни разу порядочной поэтической строчки…

Эстер пишет Бернарду

Бернард пишет Эстер

Вера Полозкова
http://www.stihi.ru/2012/07/26/6215

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».
Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел все – Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».
Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поет Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».
Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчиненных, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».
«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».

Эстер пишет Бернарду

Эстер пишет Бернарду: «Ты богат, как дьявол, удачлив и знаменит,
Хоть мошонка с мышонка, но в мошне призывно звенит.
Ты купил меня, шлюху. Но не это злит,
А «любовь» твоя пошлая, от которой тошнит».
Эстер пишет Бернарду: «У тебя есть семья, есть дом, у дома – пруд…
А в нашем подъезде, бывает, бедолаги бездомные срут,
А за стенкой (застенки) соседи всю ночь воют-орут,
А с утра – детский радостный визг среди мусорных груд…
Ты не вынес бы здесь и дня, ты – слизняк, мой слезливый друг!»
Эстер пишет: «Жизнь пустив по рукам, побираясь по крохам, терпишь крах
Унизительный – барахтаешься в неоплатно растущих долгах.
И приходится, хочешь иль нет, шляться по барам, надеясь на прибыльный трах…
У меня ведь мамаша еще – паралитичка – кандалами висит на руках…
Так пошел бы ты со своей импотентной любовью нах!»
Эстер пишет: «Я скоро состарюсь – мне двадцать три.
Сверху – порфюм, тряпки, бирюльки и парики. Внутри
Столько скопилось дерьма, что страшно закрыть глаза.
И не ври мне, какой я ангел, вставляя до крови дидло в мой зад,
О, не ври – не рви мне душу, не рви!»
«Извращенец, послушай, за гребаные гроши,
Что ты платишь мне, мало плоти тебе –
захотелось еще души?
Изнасилуй меня, избей, обтрухай, придуши –
Все стерплю я привычно, только душу, изверг, не потроши!»

Вера Полозкова “Бернард пишет Эстер “

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.

Я веду, и я сроду не был никем ведом.

По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.

Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,

Дети ходят туда купаться, но чаще врут,

Что купаться; я видел все – Сингапур, Бейрут,

От исландских фьордов до сомалийских руд,

Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,

Джип с водителем, из колонок поет Эдит,

Скидка тридцать процентов в любимом баре,

Но наливают всегда в кредит,

А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,

Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,

Ядерный могильник, водой затопленный котлован,

Подчиненных, как кегли, считаю по головам –

Но вот если слова – это тоже деньги,

То ты мне не по словам».

«Моя девочка, ты красивая, как банши.

Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,

Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.

Никакой души ведь не хватит,

Усталой моей души».

Дубликаты не найдены

Стихи

Я прекрасна

Если день с утра паршивый,

И холодный, и дождливый,

И не хочется ни пива, ни партейки в домино,

Чтоб на сердце стало ясно,

Повторяй припев потрясный:

День говно, а я прекрасна,

Я прекрасна, день — говно!

Если завтра не суббота,

Если завтра ждёт работа,

Если мучает икота, зуб болит уже давно,

Чтобы жизнь не стала пресной,

Повторяй припев чудесный:

Жизнь говно, а я прелестна,

Я прелестна, жизнь — говно!

Если мир вокруг ужасный,

Мир опасный, мир несчастный,

Мир зубастый и блохастый,

Словно бешеный енот,

Победить его несложно,

Подпевай, насколько можно:

Мир говно, а я роскошна,

Я роскошна, мир — говно!

Если на исходе силы,

Если отовсюду вилы,

Если хочется текилы и французского кино,

Устранит все неполадки

Наша песенка на святки:

Всё говно, а я в порядке,

Я в порядке, всё — говно!

Литературные мистификации. Как Брюсов придумал двух поэтесс

В истории отечественной литературы Серебряного века есть много любопытных эпизодов, которые не вошли в школьные учебники. Всего ведь не расскажешь — надо многотомные сочинения писать, чтобы все эти факты и фактики уместить.

Иногда случайно обнаруживаешь какой-нибудь малоизвестный эпизод в биографии великих и очень хочется поделиться с читателями. Например, знали ли вы, что знаменитый русский поэт-символист Валерий Брюсов однажды решил притвориться сразу двумя поэтессами?

В общем, на рубеже 1910-х годов ему захотелось поиграть. Провести этакий литературный эксперимент по мотивам недавно прогремевшей на всю литературную Россию истории с выдуманной поэтессой Черубиной де Габриак.

Брюсов решил взять количеством. Вместо одной загадочной и талантливой незнакомки у него будет сразу две. Каждой он придумал звучное имя — Мария Райская и Ира Ялтинская. Осталось написать за них стихи, сочинить им биографию и ввести в отечественную литературу.

Особенно драматичным получился образ Марии Райской. Якобы Брюсов встретил в 1899 году 21-летнюю девушку, прочел ее стихи и сразу понял, что перед ним одаренная поэтесса. Однако в 1907 году Райская умерла в одесской больнице, и вот теперь Брюсов наконец решился воздать ей должное — опубликовать ее стихи. Трогательно?

Биографию Иры Ялтинской он не продумывал так серьезно. Зато у ее сборника уже даже появилось название: «Крестный Путь. Стихи за двадцать лет. 1893–1913 г.». Книга стихов должна была сопровождаться автобиографией.

Но обе девушки так и остались только проектом. В конце концов, Брюсов решил слепить из них одну, убрав все фамилии и биографические сведения. Осталось только имя — Нелли.

В 1913 году сборник «Стихи Нелли», подготовленный Брюсовым, увидел свет в издательстве «Скорпион» и поверг отечественных поэтов в недоумение. Подписи у них не было. Зато сборнику предшествовал сонет Брюсова в формате посвящения. В книге было 28 стихотворений — предельно изысканных и куртуазных:

Скинув тонкое боа,

Из-под шляпы чёрно-бархатной,

Я в бокале ирруа

Вижу перлы, вижу яхонты.

Многие купились. Владислав Ходасевич написал рецензию на сборник:

«Имя Нелли и то, что стихи написаны от женского лица, позволяют нам считать неизвестного автора женщиной. Тем более удивительна в творчестве совершенно мужская законченность формы и, мы бы сказали, — твердость, устойчивость образов. Ведь читатель, конечно, согласится с нами, что стихи женщин, обладая порою совершенно особенной, им только свойственной прелестью, в то же время неизменно уступают стихам мужским в строгости формы и силе выражения».

Но вот Сергей Городецкий, например, не обманулся и напечатал статью, в которой недвусмысленно заявил, что автор этих строк — сам Брюсов. В ответ на это лидер русского символизма прислал в редакцию письмо с опровержением:

«Считаю совершенно необходимым заявить, что псевдоним Нелли принадлежит не мне, но лицу, не желающему пока называть свое имя в печати».

Очевидно, поэт планировал вести игру и дальше. Но развития эта литературная мистификация не получила по весьма трагичной причине. Как раз в это время покончила самоубийством поэтесса Надежда Львова, с которой у Брюсова был роман. Именно с нее Брюсов во многом и списывал образ своей мифической Нелли.

Правда ли, что Пушкин – автор стихотворения «Лакеи вечные Европы…»?

В последние годы по соцсетям гуляет стихотворение, в котором критикуется низкопоклонство перед Западом. Его автором часто называют Александра Сергеевича Пушкина. Мы проверили, правда ли это.

Контекст. Особую популярность эти стихи со ссылкой на Пушкина получили в 2014 году после событий в Украине — тогда многие адресовали их участникам Евромайдана. К примеру, одна из публикаций произведения в Facebook породила почти 800 репостов. Ходило стихотворение и в «Живом журнале». В августе того же года в своей статье для РИА «Новости» эти строчки приписал Пушкину политолог Юрий Городненко. В 2021 году текст стихотворения с подписью «А. С. Пушкин» появился на ограде возле Дома профсоюзов в Одессе.

Найти подобные строчки у Пушкина не получится — ни в канонических произведениях, ни в черновиках, ни в письмах. Одно из самых ранних сохранившихся упоминаний стихотворения в Рунете встречается в одном из блогов на портале газеты «Завтра» от 4 октября 2005 года, где произведение приписано некоей Елене Лаврентьевой из города Донецка. У Лаврентьевой есть своя страничка на сайте «Стихи.ру», из которой можно узнать, что она — член Союза писателей СССР с 1971 года. Искомое стихотворение, если верить поэтессе, написано 23 октября 2003 года и вошло в её печатный сборник 2006 года. В ряде публикаций уточняется, что произведение (посвящённое, как указано, «галицкой элите») было написано к первому Майдану, но тогда выходит, что некорректно указана дата его создания, ведь «оранжевая революция» произошла в 2004 году.

Таким образом, приписываемое Пушкину стихотворение о «лакеях Европы» на деле принадлежит поэтессе из Донецка и появилось в первой половине нулевых. Это далеко не первый случай, когда наследие великого поэта пытаются «обогатить» подобным способом. Так, в 2020 году Рунет облетело его фейковое стихотворение про карантин.

Ещё нас можно читать в Телеграме, в Фейсбуке и в Вконтакте. Традиционно уточняю, что в сообществах отсутствуют спам, реклама и пропаганда чего-либо (за исключением здравого смысла), а в день обычно публикуем не больше двух постов.

Вера Полозкова: «Все, что с тобой происходит, ты заслужил»

В издательстве «Лайвбук» выходит сборник Веры Полозковой «Работа горя», куда вошли стихотворения, написанные за последние годы. Главред книжного сервиса MyBook Екатерина Писарева поговорила с поэтессой о новой книге, о 2020 годе и о том, чем поэзия отличается от прозы.

— Почему такое название?

— Работа горя — это существующий психологический термин. Он описывает период, когда психика пытается оправиться от потрясений тем, что отгоревывает утрату. Если этого не сделать, то можно заработать себе болезнь: либо ментальную, либо физическую. Все неотгореванные вещи потом выстреливают и больно бьют по тебе. Мы живем в мире, где все кажутся ужасно успешными, неуязвимыми, глянцевыми и прекрасными, все постоянно достигают высот и невероятно эффективны 24/7. Если позволить себе очароваться этим фейком и не дать себе отгоревать то, что реально произошло, будет большая беда… Люди же не рассказывают в соцсетях о своих диагнозах, о том, что они разводятся, что у них болеют и умирают близкие люди, о том, что у них депрессия третий год и им просто духу не хватает покончить с собой, о том, что ты оказываешься совсем не готов к постоянной борьбе и бегу по кругу — это не сфотографируешь для инстаграма. Так наживаются настоящие неврозы.

Это сборник текстов, написанных за семь лет. Большая часть из них уже успела выйти пластинками — часть текстов из «Городов и чисел» и целиком все сорок с пластинки «Высокое разрешение», которая вышла месяц назад. И еще штук 30 совсем новых текстов, написанных за последние два года.

— Они отличаются от того, что вы писали раньше? Вы отслеживаете изменения, которые происходят с вами как с поэтом?

— Мне пришлось пройти персональный ад, длившийся несколько лет. Я, на самом деле, только выбралась, только пробую восстановиться. Из‑за вещей, которые трудно пережить, у меня очень изменилось отношение к тому, что есть испытания в жизни и язык, которым они описываются. Мне пришлось искать какой‑то другой способ говорить о себе и этом опыте — кроме себя, у меня никакого объекта для пристального изучения. Никому, кроме себя, я не могу задать все эти вопросы, которых так много в «Работе горя».

У меня нет неловкости за мои ранние книжки, написанные в 17 и в 20 лет, — это неизбежно, они у всех про несчастную любовь, про очень смешное, щенячье, противопоставление себя миру, про разные вещи, которые спустя 10 лет выглядят очень трогательно. Сейчас я познакомилась с тем, какой мясорубкой является жизнь взрослого человека в России.

— И что самое худшее во взрослой жизни?

— То, что все, что с тобой происходит, ты заслужил. Всех, кого ты встречаешь, всех, кто тебя предает, все, чем ты заболеваешь, — все это является продолжением того, что у тебя внутри. Вот что самое ужасное. И неотменимое. Пока мы были очень юны, мы могли бунтовать против несправедливости происходящего. Потом оказалось, как у БГ, что «мы воевали сами с собой», что мы деремся только со своими отражениями. Что единственный способ изменить этот мир — это фундаментально, глубоко перепахать себя, проработать все свои сколы, разломы и червоточины.

У меня трое детей, и есть вещи, которые я больше никогда не смогу себе позволить. Не смогу уйти странствовать, не смогу остановиться, не работать несколько лет, не смогу — уже никогда — принадлежать себе и своим замыслам столько, сколько раньше. Чем старше ты, тем меньше у тебя выбора. Когда тебе 16, ты еще всемогущ, ты в любой момент можешь стать вообще кем угодно. Это чувство очень пьянит и довольно долго, лет до 25, держит. А потом это вещество жизни, окружающее тебя, легкое, как взбитое масло в молодости, загустевает, тяжелеет, превращается в бетон, и основную массу сил ты тратишь на сопротивление среде. На то, чтобы прорубаться, продираться через рутину, кредиты, обязательства, бытовой мрак. Мечтать уже некогда, и сочинять миры тоже.

— Вам никогда не хотелось написать роман?

— Когда я была маленькой, я мечтала стать писателем. Более того, я до сих пор мечтаю стать писателем, несмотря на то, что обо мне ходит слух, что я поэт, и довольно известный.

У меня есть давняя идея романа. Среди моих любимых прозаических книжек есть две книжки Элизабет Страут — «Оливия Киттеридж», «И снова Оливия». Мне нравится форма романа в новеллах, потому что она дает больше воздуха. Я часто дарю эту книгу людям, у которых большие проблемы в отношениях с родителями, чтобы они вникли в сложную логику пожилого человека.

Чувствуя большое родство с Оливией Киттеридж и будучи тоже внутренне душной, вздорной и злопамятной старухой, которой спасать случайных знакомых от самих себя гораздо легче, чем попросить у сына прощения, я поняла, что если мне писать прозу, то это будет сборник новелл. И у меня даже есть несколько этих новелл. Но для того, чтобы писать прозу, нужен другой ритм и дыхание, нужна настоящая самурайская рабочая дисциплина — стихотворение можно за три часа написать. Дети маленькие, даже выспаться большая роскошь, не знаю, когда я ее напишу. Может, через год, а может, к пятидесяти, но она будет классная.

— Каким был ваш 2020 год?

Надо сказать, что это самый лютый год в моей жизни. Убитым очень сложно добывать ресурс на то, чтобы всех любить, со всеми уважительно разговаривать, зарабатывать на всю семью, держать лицо, когда все осыпается, и некого попросить помочь. Ты радостно это делаешь, покуда ты жив и цел, потому что это твое служение, твоя радость — что ты такой сильный, что Бог тебе доверил стольких растить и о стольких заботиться. Но когда тебя уничтожили, единственное, что тебе хочется, это лежать и умирать. Хотя бы выплакаться. А ты не можешь. Ты таскаешь восьмикилограммового ребеночка и пятнадцатикилограммового, все моешь, всех кормишь и внутри своего личного кошмарного сна изыскиваешь средства, чтобы у всех было что носить и что есть. И ты должен работать при этом, сочинять, завершать свои долгострои, потому что они отнимают силы. Я вот выпустила альбом, который два года лежал без движения, дописала книжку, которую давно обещала закончить… Это интересный челлендж.

Оказалось, я всегда была большой лентяйкой. Я же на журфаке училась, а там, по Бальзаку, был культ праздности: никто не должен видеть тебя за работой. Ты должен быть легким, классным, спать до обеда, можешь пойти на вечеринку и вернуться с нее через неделю. Я любила свои гастроли, свои путешествия, своих друзей, свои дневники в сети и мне казалось, я достаточно делаю, чтобы не считаться тунеядцем. И тут я приехала на остановку в жизни, где мне приходится пахать как никогда.

— А социальные сети помогают в раскрутке и в формировании имиджа поэта?

— Я всегда испытываю глубокое сочувствие к людям, которые так начинают карьеру. «Сделаю-ка я так‑то, чтобы сформировался нужный имидж!» Если бы я так начинала, я бы не продержалась ни в какой соцсети больше полугода, это в обратную сторону от творчества. Но мы были идеалистами, нам было по 16, мы поступили на факультет журналистики, нам казалось, мы сообщим миру то, что до нас никто не рассказывал. Что мы обладаем уникальной информацией о дружбе, о молодости, о поиске смыслов, о предназначении. Что мы поразим сейчас Вселенную, настолько мы классные. Мы с друзьями на спор завели себе по аккаунту в «Живом журнале» — он тогда еще был по приглашениям, и надо было знать человека, который подарит тебе код.

Мы читали друг друга и очень серьезно к этому относились, протоколировали все безумные истории, что с нами происходили. У нас был свой тайный язык, мы знали, как в посте передать привет человеку, не упоминая его. Это было игрой, это делалась азартно, как и все, что на самом деле является твоим подлинным призванием.

Если я даю на кого‑то ссылку, то, значит, это люди, которых я лично люблю, бренды, которыми лично пользуюсь, книжки, которые лично читаю и рекомендую.

— Популярность вообще помогает или мешает поэту?

— У меня есть друзья, которые действительно популярны, — тот же Оксимирон. В какой‑то момент его узнавали на улице каждые полторы минуты. Обо мне знает определенный слой людей. Условные зрители «Дома-2», широкий круг людей с невыключаемым телевизором в доме, ничего не знают о Вере Полозковой. Узнают меня в основном удивительно интересные и приятные люди, которые умеют критически мыслить, которые имеют доступ к разным источникам информации, чтобы ее здраво анализировать, которые были на моих концертах, смотрели их в ютубе.

Меня нет в телеке, нет в тусовке, нет среди номинантов премий, нет в обзорах критиков. Я человек, которого люди выбрали читать и слушать сами, в обход всех существующих институтов и иерархий.

Мне кажется, я занимаюсь очень понятным ремеслом. Я все, что могла, людям доказала. Но «профессиональной экспертизой» я по-прежнему воспринимаюсь как бродячий цирк, который занимается непонятно чем, работает в непостижимом жанре и выходит на сцену без соответствующего «разрешения».

— А вы читаете своих коллег-поэтов? Следите за современной литературой?

— Я большой фанат Полины Барсковой, люблю Дану Сидерос (она даже выходила в серии «Новая поэзия» в «Лайвбуке», которую я курирую), Леву Оборина, Лену Фанайлову, Юлия Гуголева, молодого Федора Сваровского. Этот список довольно обширен и постоянно пополняется.

Я два года назад ушла из фейсбука, то есть совсем не знаю, что происходит в мире. И тут недавно меня позвали на съемку программы «Вслух», которую возродили на «Культуре». Я пришла и увидела многих своих коллег, которых не видела и не читала годами: Оксану Васякину, Галю Рымбу, Машу Ватутину, Юлия Гуголева, Юрия Ряшенцева, Дмитрия Воденникова. На меня просто сошел дождь новых стихов моих любимых авторов. Я должна была сняться в программе первой и уйти в 10 утра. Я сидела на съемках до четырех и не могла отвлечься даже на кофе.

— А как по-вашему, почему в поэзии мы видим более актуальную и прогрессивную повестку, чем в современной художественной прозе?

— Мне кажется, у поэзии гораздо меньше дистанция с нашей душой. Проза — это некий вид, который открывается с холма, и каждый выбирает, за чем наблюдать внизу.

Ты не можешь позволить себе отвернуться, отложить до лучших времен, пролистать стихотворение — это что‑то выкрикнутое тебе в лицо. Из‑за того, что это так близко, так резко произошло, ты не можешь отмахнуться и сказать — это не про меня. Но стихи очень разные. Есть и очень пространные, где никто не кричит, ни к чему не призывает. Со стихами тебе хочется поговорить, когда тебе нужно задать Вселенной какой‑то вопрос и получить на него ответ. И он может тебя обезоружить, поставить в тупик.

Сверхзадача моих стихов — преодолеть ужас будущей смерти и старости. Вернуть человека самому себе после большой утраты. Помочь ему прожить и принять что‑то, с чем, кажется, сжиться невозможно. Осознать себя нового, что ты никогда уже не будешь тем, кем ты был. И кажется, что ты вообще не очень будешь. Тексты, которые выходят сейчас, про то, что есть ситуации, когда ты не понимаешь, каким тебе быть, чтобы жить дальше. Каким надо быть, чтобы принять все это, переварить и остаться в живых и в рассудке. Это неизбежно и нужно сделать. Такова природа метаморфоз, трансформаций и какого‑то роста, который происходит у всех очень болезненно.

Ты попал под обстрел, ты стоишь под водопадом, это предельное переживание на близком расстоянии, которое не может не вовлекать тебя в это.

Людям кажется, что литература как статуэтка должна стоять красивенькая, ладненькая, должна радовать глаз. Сходить на литературный вечер — это преисполниться высокой красотой и гармонией. Но какие красота и гармония, если мы говорим о настоящей поэзии? Это кровь, кишки, попытки справиться с ужасом, смерть, разрушения — это литература, которая пишется в XXI веке.

У литературы есть долг, который связан с категорией правды. А правда в наше время не про красивенькое и ладненькое, она совсем не «ублажает» слушателя — она, наоборот, меч карающий, который призван утвердить что‑то настоящее в мире, отсечь все пластиковое, силиконовое, прилизанное, фейковое. Мой друг в этом году, когда мы были в Индии, записал микрокино про Индию под каждое стихотворение, которое я читаю. Получился микросериал «Письма из Гокарны», который стал очень важным для меня высказыванием, в частности, про то, зачем стихи пишутся. Они, помимо прочего, служат порталом в важные состояния и места, в которые вы сможете вернуться в любое время. В «Работе горя» они все собраны, это самые «светлые» циклы в книге.

— Как бы вы охарактеризовали этот свой новый сборник?

— Мне кажется, я написала свою главную поэтическую книжку. Ну, к этому возрасту. Планирую на какое‑то время вообще от этого отойти, передохнуть, заняться другой работой. Последняя моя поэтическая книжка, «Осточерчение», вышла в 2013 году. Потом была детская книжка «Ответственный ребенок», я ею очень горжусь. Это вообще первая книжка за мою жизнь не про «высокую скорбь», а про радость бытия и непосредственность детского восприятия. Я люблю «Денискины рассказы», мне хотелось вот этого шалопайства и веселья, только в стихах. Ее, по-моему, восемь раз переиздавали, тираж общий около 50 тысяч. Я ее написала на чистом азарте, в качестве эксперимента. Но потом выяснилось, что это одна из самых востребованных моих книжек, — люди хотят утешения, ее покупают и подписывают даже те, у кого нет пока детей.

«Работу горя» я должна была сдать еще в году 2017-м. Но ее было очень сложно отпустить. Все время кажется, что ты что‑то недописал, что не сказано главного, что следующее стихотворение будет тем самым финалом, который нужен. Практически принудительно по просьбе моего друга Саши Гаврилова мы ее дописали вместе и назвали так, как назвали — она должна была называться «Высокое разрешение», как и пластинка. Я не была готова к тому, насколько это живое существо со своей волей. И оно все решает за тебя, оно тебя использовало, чтобы быть написанным. Я себе сейчас места не нахожу, как человек, который единственного ребенка замуж выдает. Очень волнуешься, очень грустишь, все самое дорогое отдаешь миру, который бывает и враждебен, и несправедлив.

— 2020 год, самоизоляция, пандемия — это повлияло на ваши стихи?

— Стихи не очень-то пишутся, когда ты становишься перед необходимостью выживания. Ты преодолеваешь слишком много прозаических вещей: тебе надо с тележкой на рынок ходить, кормить детей, ты восстанавливаешься после родов — это не то чтобы какой‑то поэтический материал, который бы тебя надо всем возносил. Но за этот год я написала больше, чем за предыдущий.

Мне сегодня Саша Гаврилов, который написал послесловие к «Работе горя», переслал пост своей белорусской подруги, которую задержали и которую мучили в застенках. И вот она, чтобы не потерять присутствие духа и концентрацию, вспоминала стихи. И там было одно мое стихотворение — «Бернард пишет Эстер». Меня поразило то, что у нас схожие механизмы преодоления ******* [тяжелой ситуации], — я тоже в критических ситуациях либо вспоминаю, либо придумываю стихи. В частности, есть стишок, который я привезла из роддома. Мыслящий человек — не обязательно даже сам пишущий — спасается от абсурда ситуации в 2020 году, когда каждый день может опять развернуть твое существование на 180, проговаривая про себя любимые тексты.

Ты как бы попал в сериал, который еще недодуман. Может, завтра тебя вычеркнут, не дадут доиграть до конца. Много было интересных периодов в истории, но этот, конечно, крут: ты остался без единого плана. Сиди ровно, дыши, наблюдай и фиксируй для потомков.

Вера Полозкова. Любимые стихи ( 12 ). Часть 1

Обыкновенна с каждой из сторон
И заурядна, как трава у дома:
Не записала модного альбома
И не похожа на Шарлиз Терон.

Не лесбиянка. Не брала Берлин.
Не вундеркинд. Не дочь миллиардера.
Не чемпионка мира, не Венера
И никогда не пела с группой “Сплин”.

Не Мать Тереза, не Мари Кюри.
И “Оскар” вряд ли светит, что обидно.
Зато мне из окна весь Кремль видно
И рост мой метр восемьдесят три.

И, если интуиция не врёт,
Назло всем ураганам и лавинам
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел все – Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поет Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчиненных, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».

«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».

(ответ – автор Николай Бабушкин)

Эстер пишет Бернарду: «У тебя есть семья и дом.
Жена, ребятишки, собака, ямайский ром.
И тебе просто нравится, как я делаю это ртом
Где-то между ланчем и аэропортом»

Эстер пишет Бернарду: «Помню, где ты живешь.
Они были в отпуске, мы приезжали. И пруд хорош.
На фотографиях младший особенно на тебя похож.
А ты без меня, конечно же, не умрешь.
Это ложь, Бернард, это тоже ложь».

Эстер пишет: «Прости, но меня не повесишь в шкаф,
Не поставишь в гараж и никак не внесешь в устав.
Я могу любить, но по-честному, не украв.
И еще – ты помнишь – терпеть не могу Пиаф».

Эстер пишет: «Банши – это только ночной кошмар,
А ты любишь меня в кредит, как привычный бар.
Говорят, что любовь это счастье и Божий дар.
Так за что мы наказаны ею, Бернард?»

Так бесполезно – хвалы возносить,
Мрамор объяв твоего пьедестала…
Отче, я правда ужасно устала.
Мне тебя не о чем даже просить.

Город, задумав себя растерзать,
Смотрит всклокоченной старой кликушей…
Отче, тебе всё равно, но послушай –
Больше мне некому это сказать.

Очи пустынны – до самого дна.
Холодно. Жизнь – это по существу лишь…
Отче! А если. Ты. Не существуешь…
–Значит, я правда осталась одна.

– Разлюбила тебя, весной еще. – Да? Иди ты!
– Новостные сайты читай. – С твоими я не знаком.
И смеется. А все слова с тех пор – паразиты:
Мертворожденными в горле встают комком.

– Разлюбила тебя, афишами посрывала!
– Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь.
И молчит, выдыхая шелковый дым устало,
И уходит, как из запястья уходит пульс.

Как они говорят, мама! Как они воздевают бровки!
Бабочки-однодневки, такие, ангелы-полукровки.
Кожа сладкие сливки, вдоль каждой шеи татуировки.
Пузырьки поднимаются по загривку, как в газировке.
Это при моей-то железной выправке, мама, –
Дьявольской тренировке.

Мама, как они смотрят поверх тебя, если им не друг ты.
Мама, как они улыбаются леденяще, когда им враг ты.
Диетические питательные продукты,
Натуральные человеческие экстракты,
Полые объекты, мама, скуластые злые фрукты,
Бесполезные говорящие артефакты.

Как они одеты, мама! Как им все вещи великоваты!
Самые скелеты у них тончайшей ручной работы.
Терракотовые солдаты, мама, воинственные пустоты.
Белокурые роботы, мама, голые мегаватты.
Как заставишь себя любить настоящих, что ты!?
Когда рядом такие вкусные суррогаты.

Уж лучше думать, что ты злодей,
Чем знать, что ты заурядней пня.
Я перестала любить людей, –
И люди стали любить меня.

Вот странно – в драной ходи джинсе
И рявкай в трубку, как на котят –
И о тебе сразу вспомнят все,
И тут же все тебя захотят.
Ты независим и горд, как слон –
Пройдет по телу приятный зуд.

Гиены верят, что ты силен –
А после горло перегрызут.

На страдание мне не осталось времени никакого.
Надо говорить толково, писать толково
Про Турецкого, Гороховского, Кабакова
И учиться, фотографируя и глазея.
Различать пестроту и цветность, песок и охру.
Где-то хохотну, где-то выдохну или охну,
Вероятно, когда я вдруг коротну и сдохну,
Меня втиснут в зеленый зал моего музея.

Пусть мне нечего сообщить этим стенам – им есть
Что поведать через меня; и, пожалуй, минус
Этой страстной любви к работе в том, что взаимность
Съест меня целиком, поскольку тоталитарна.
Да, сдавай ей и норму, и все избытки, и все излишки,
А мне надо давать концерты и делать книжки,
И на каждой улице по мальчишке,
Пропадающему бездарно.

Что до стихов – дело пахнет чем-то алкоголическим.
Я себя угроблю таким количеством,
То-то праздник будет отдельным личностям,
Возмущенным моим расшатываньем основ.
— Что ж вам слышно там, на такой-то кошмарной громкости?
Где ж в вас место для этой хрупкости, этой ломкости?
И куда вы сдаете пустые емкости
Из-под всех этих крепких слов?

То, что это зависимость – вряд ли большая новость.
Ни отсутствие интернета, ни труд, ни совесть
Не излечат от жажды – до всякой рифмы, то есть
Ты жадна, как бешеная волчица.
Тот, кто вмазался раз, приходит за новой дозой.
Первый ряд глядит на меня с угрозой.
Что до прозы – я не умею прозой,
Правда, скоро думаю научиться.

Предостереженья «ты плохо кончишь» — сплошь клоунада.
Я умею жить что в торнадо, что без торнадо.
Не насильственной смерти бояться надо,
А насильственной жизни – оно страшнее.
Потому что счастья не заработаешь, как ни майся,
Потому что счастье – тамтам ямайца,
Счастье, не ломайся во мне,
Вздымайся,
Не унимайся,
Разве выживу в этой дьявольской тишине я;

Потому что счастье не интервал – кварта, квинта, секста,
Не зависит от места бегства, состава теста,
Счастье – это когда запнулся в начале текста,
А тебе подсказывают из зала.
Это про дочь подруги сказать «одна из моих племянниц»,
Это «пойду домой», а все вдруг нахмурились и замялись,
Приобнимешь мальчика – а у него румянец,
Скажешь «проводи до лифта» — а провожают аж до вокзала.
И не хочется спорить, поскольку все уже
Доказала.

Писать бы на французском языке –
Но осень клонит к упрощенным формам,
Подкрадываясь сзади с хлороформом
На полосатом носовом платке.

Поэтом очень хочется не быть.
Ведь выдадут зарплату в понедельник –
Накупишь книг и будешь жить без денег.
И только думай, где их раздобыть.

Я многого не стала понимать.
Встречалась с N – он непривычно тощий.
Он говорит по телефону с тещей
И странно: эта теща мне не мать.

Друзья повырастали в деловых
Людей, весьма далеких от искусства.
Разъехались. И пакостное чувство,
Что не осталось никого в живых.

И осень начинается нытьем
И вообще противоречит нормам.
Но в воздухе запахло хлороформом,
А значит, долгожданным забытьем.

Смешно до боли, смешно до
колик, до спазмов в сердце, до
нервной дрожи: я безнадежна, я
тебя_голик, я тебя_ман без
зачатков воли; кому-то влипнуть
так не дай Боже. Смешно до
крика, до «Будь ты проклят!», до
строчек в рифму и строчек в
прозе, я жмусь к лицу твоему
биноклем, я тебя_фил, что скорее
сдохнет, чем будет счастлив без
новой дозы.Смешно до
больше_я_не_сумею, до тихих
рыков, до громких стонов, и я
отчаянно стервенею: мне больше
вовсе не снятся феи, а снятся
только твои ладони. Я –
тебя_что_там_еще_бывает, я –
тебя_люб; о подобном – слышал?
Об этом много всего писали; нет,
ни хрена уже не спасает,
И я.
Всего лишь.
Пытаюсь.
Выжить.

Накрывают тревогой койки – такой тяжелой, что не засну.
Испариться бы, попросить их меня не трогать.
Я люблю тебя так, как щупают языком кровоточащую десну.
Как касаются пальцем места, где содран ноготь.

Я люблю тебя, как в приемной сидят и ждут.
Побелелые, словно выпаренные, лица.
Ожиданье – такой же спазм: оно крутит в жгут.
Я люблю тебя так, что больно пошевелиться.

Я не жду ничего. Я смирная, будто агнец.
Врач всех нас оглядит и цокнет: «Вот молодцы-то!»
Я люблю тебя так, что это теперь диагноз.
Индуцированный синдром тебядефицита.

Моя скоба, сдоба, моя зазноба,
мальчик,
продирающий до озноба, я не
докричусь
до тебя до сноба, я же голос себе
сорву.
Я тут корчусь в запахе тьмы и прели,
мой
любимый мальчик рожден в апреле,
он
разулыбался, и все смотрели, как я
падаю
на траву.
Этот дробный смех, этот прищур
блядский, он всегда затискан, всегда
обласкан, так и тянет крепко
вцепиться в
лацкан и со зла прокусить губу. Он
растравит, сам того не желая, как
шальная женушка Менелая, я дурная,
взорванная и злая, прямо вены кипят
на
лбу.
Низкий пояс джинсов, рубашки
вырез, он
мальчишка, он до конца не вырос, он
внезапный, мощный, смертельный
вирус,
лихорадящая пыльца; он целует
влажно,
смеется южно, я шучу так плоско и
так
натужно, мне совсем, совсем ничего
не
нужно, кроме этого наглеца.
Как же тут не вешаться от тоски, ну,
он
же ведь не чувствует, как я стыну, как
ищу
у бара родную спину, он же здесь, у
меня
чутье; прикоснись к нему, и немеет
кожа;
но Господь, несбычи мои итожа,
поджимает губы – и этот тоже. Тоже,
девочка, не твое.

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
“я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, –
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и – дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, –
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица –
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится”.

голоса
Рейтинг статьи
Читать еще:  Стих какая зарплата такая работа
Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов: