0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Чьи стихи перечитывал бунин

ПЕРЕЧИТЫВАЯ БУНИНА…

Два тома «собрания сочинений» уже вышли. Вскоре должен выйти третий. Берешь в руки эти книги для того, чтобы посмотреть, как они изданы, каково расположение материала, каковы бумага, шрифт… Кажется, все в них знакомо: «Деревня», «Суходол», «Митина любовь», маленькие рассказы 1924 года, «Солнечный удар». Но перелистывая, начинаешь читать, — и мало-помалу забываешь о бумаге, — «отличной, плотной», как обычно выражаются рецензенты, забываешь про шрифт, — «прекрасный, четкий», — забываешь, что все это давно, много раз уже читано, а на столе лежат неразрезанные «новинки», и снова с чувством, похожим на смесь наслаждения и покорности, входишь в простой, ясный, сложный, нежный, противоречивый, как сама жизнь, бунинский мир.

Трудно найти в нем что-либо новое. Но как во всяком подлинном творчестве, тысячи побочных явлений и второстепенных особенностей вдруг останавливают внимание, — и, наверное, не перестанут останавливать, сколько бы раз ни перечитывали мы эти удивительные повести, эти рассказы, написанные как будто ни о чем и обо всем.

Интересно следить за Буниным по датам, проставленным под всеми его вещами.

Бывают у писателей периоды такого подъема и напряжения, что им «невозможно выпустить перо из рук», как сказал о себе однажды Андрей Белый. Самый яркий, быть может, пример этого — пушкинская осень в Болдине, в 1830 году.

У Бунина замечателен 1924 год, в особенности весна и лето его, закончившееся созданием «Митиной любви». Длинный ряд маленьких рассказов написан в эти несколько месяцев, и если каждый из них представляет собой самостоятельное целое, то все вместе они образуют цепь. При разнообразии фабул или сюжетов, едина тема, — и порой возникают те же слова по внешне-различным поводам.

В каирском музее поэт смотрит на скарабеи Мариетта — «триста штук чудесных жучков из ляпис-лазури и серпантина».

— Вот вся история Египта, вся жизнь его за целых пять тысяч лет, — говорит он.

«Да, пять тысяч лет жизни и славы, а в итоге — игрушечная коллекция камешков! И камешки эти — символ вечной жизни, символ воскресения. Горько усмехаться или радоваться? Все-таки радоваться. Все-таки быть в том вовеки неистребимом (и в самом дивном на земле), что и до сих пор кровно связывает мое сердце с сердцем, остывшим несколько тысячелетий тому назад… с человеческим сердцем, которое в те легендарные дни так же твердо, как и в наши, отказывалось верить в смерть, а верило только в жизнь. Все прейдет, — не прейдет только эта вера!»

На могиле дореволюционной «Богини Разума», давно всеми забытой Терезы Анжелики Обри, на Монмартрском кладбище в Париже:

«…Что мы знаем? Что мы знаем, что мы понимаем, что мы можем?

Одно хорошо: от жизни человечества, от веков поколений остается на земле только высокое, доброе и прекрасное, только это. Все злое, подлое, низкое, глупое, в конце концов, не оставляет следа: его нет, не видно. А что осталось, что есть? Лучшие страницы лучших книг, предания о чести, о совести, о самопожертвовании, о благородных подвигах, чудесные песни и статуи, великие и святые могилы, греческие храмы, готические соборы, их райски-дивные цветные стекла, органные громы и жалобы…»

Из рассказа «Музыка»:

«Что же это такое? Кто творил? Я, вот сейчас пишущий эти строки, думающий и сознающий себя? Или же кто-то сущий во мне, помимо меня, тайный даже для меня самого и несказанно более могущественный, по сравнению со мною, себя в этой обыденной жизни сознающим? И что вещественно и что невещественно?»

Цитаты можно было бы продолжать, — но достаточно и этих. Все проникнуто одним, вопросительно-восторженным и каким-то горестно-радостным тоном. Есть что-то и от библейской «суеты сует», и от соловьевского вызова смерти: «Бессильно зло. Мы вечны. С нами Бог». Кто хотел бы постичь «философию» Бунина, должен бы обратиться именно к этим маленьким рассказам, — преимущественно перед такими поэмами, как «Цикады» или «Воды многие», потому что здесь в остроте непосредственного столкновения с каким-нибудь фактом, в самой случайности столкновения этих размышлений, все озарено ослепительным светом.

Характерно для Бунина, что эта тревожно-недоуменная восторженность охватила его так поздно, во второй половине творческой жизни. Недоумевает и спрашивает большей частью юноша. А потом, с годами, человек если не совсем успокаивается, то все-таки безвозвратно теряет свежесть сердца и во всякого рода заботах, расчетах, сделках с умом и душой, «средь лицемерных наших дел», одним словом, погружается в бытие, уже не думая о таинственной его сущности. Бунин же молодеет к зрелости. Он долго глядел на мир, долго и внимательно изображал его, — и только после этого сказал: «что мы знаем, что мы понимаем, что мы можем?» Психолога это должно поразить еще сильнее, чем литературного критика, — да и, право, это область скорей всего — «психологическая».

Вероятно, сыграла роль революция, — помимо причин личных и неуловимых, конечно. Революция была для всех страшной встряской. По-своему каждый должен был ей как-то ответить: согласием или отказом, приветом или осуждением (в самых общих и глубоких чертах и большей частью без практических выводов). Каждого она как бы вернула к «сути вещей», к основным вопросам и нитям существования… Бунин помолодел именно ей в ответ, утверждая над временным поражением — бессмертные победы.

Насчет того, какой Бунин мастер в описаниях природы, кажется, все сказано.

Не помню, однако, заметил ли кто-нибудь, что при несомненном своем творческом «мажоре», которому не противоречит, конечно, безотрадная грусть некоторых полотен, вроде «Деревни» (грусть тут не в авторе, — она как бы «объективна»), при явном здоровье и крепости своей творческой натуры, Бунин по-настоящему оживляется лишь в отражении природы пронзительно-меланхолической, со следами тютчевской «возвышенной стыдливости страдания…» Да, он великолепно опишет какую-нибудь весеннюю ночь с соловьями и ландышами, с ароматами и трелями, с желанием все в себе вместить и во всем раствориться. Еще лучше — знойный летний полдень. Но, читая это, думаешь: «как хорошо», — и переворачиваешь страницу. Единственность Бунина как художника вполне открывается лишь после какой-нибудь одинокой прогулки по сквозному, голому лесу с холодновато-бледной синевой над ним или проливного дождя, вторящего митиному отчаянию. Природа сочувствует человеку — или как бы ищет сочувствия у него. Это уже не «равнодушная природа», сияющая «вечной красотой». И не лермонтовские «торжественные и чудные» небеса, над кем-то, кому «больно и трудно»… Это — слияние, соединение, продолжение одного в другом. Картины яркие и гармонические меньше удаются Бунину не потому, чтобы они меньше вдохновляли его, нет, а потому, что ему в них труднее найти отзвук теперешней, почти всегда «ущербной» человеческой души. В них не налаживается диалог. Человека Бунин всегда ищет, но, в противоположность большинству теперешних писателей, не приступает к нему сразу, а идет издалека, снизу — от безмолвных, вечных, сонных жизненных пластов. Ему чужд человек, вырванный из лона бытия, ему нужен мир с человеком в центре его. Оттого, может быть, само собой получается, что оживление приходит, когда язык природы нам ближе и доступнее.

Слово «описание» в применении к Бунину не совсем точно. Про другого художника — даже очень крупного, как, например, Тургенев — можно сказать, что он изображает людей вперемежку с описаниями природы. У Бунина человек и природа представляют собой как бы острие и основание одной и той же сущности.

Кстати: перечтите «Соседа», самый пленительный из коротких рассказов, написанных в период перед «Митиной любовью»! В нем согласие внешнего и внутреннего таково, что уже не знаешь, где кончается одно, где начинается другое.

Недавно один из исследователей Чехова — М. Кур-дюмов, в книге «Сердце смятенное», — высказал взгляд, что писатель этот был «пророком русской революции». В добавление и, отчасти, в качестве поправки к этому мнению, можно было бы сказать, что всякий большой русский художник, большой русский поэт последних десятилетий неизбежно должен оказаться — и был на самом деле — таким «пророком». Как могло быть иначе? Разве не жила вся Россия этим предчувствием, и разве человек, хотя бы и далекий от общественных вопросов, но сколько-нибудь чуткий, мог не ощутить близости каких-то трудно-предотвратимых потрясений? «Невиданные перемены, неслыханные мятежи», — восклицал Блок. Мимоходом, в связи с Блоком: не был ли весь наш символизм, в целом, с его трепетом и музыкой, так, в сущности, и оставшейся невыраженной и невоплощенной, с его смутными ожиданиями, с его «тайной», в которой было и шарлатанство, но было и что-то подлинно-жуткое, захватившее людей внутренно-честных и духовно-значительных, — не был ли символизм, со всеми его туманами, жизненно-беспомощным, но поэтически действенным предвидением революции, как реальнейшего и грозного факта в истории России? Не в этом ли все дело, все оправдание или даже обоснование его? «Чего-то» ждали, не умея назвать, — но ведь, надо сознаться, «что-то» и случилось, превзошедшее по размерам все гадания. Это особая и большая тема, об этом когда-нибудь в другой раз.

«Деревня» сейчас, через двадцать пять лет после того, как она была написана, поражает предчувствием революции и какой-то своей исторической правдивостью. Бывает, что автор сам не знает, что он накликает, что он зовет: так, может быть, Бунин отказался бы от тех выводов, которые для повести его естественны. Но носятся в ней такие бури, звенит такое безысходное отчаяние, и заложено столько взрывчатых веществ, что, читая «Деревню» теперь, невольно спрашиваешь сам себя: «могло ли все это разрешиться благополучно?» — и надежды на это проблематическое «благополучие» с каждой страницей становится все меньше. «Так что же нам делать?» — вот вопрос, который как бы стоит эпиграфом над «Деревней». «Так что нам делать?» Разум может подсказывать любые ответы, как, вероятно, подсказывал он их в свое время и Бунину: но чутье поэта смутно возражает, что советы опоздали, что изменить уже ничего нельзя. Я не строю сейчас, post factum, никаких исторических теорий, — дело это легкое и пустое, — я лишь передал впечатление, оставляемое «Деревней». Впечатление похоже на ощущение катастрофы или проигрыша. Проиграли Россию. Вероятно, это же почудилось в «Деревне» и четверть века тому назад, — и это-то вызвало бесконечные толки об излишнем пессимизме, даже о клевете. Бунин мог оказаться не прав, мог ошибиться: тогда бы торжествовали те, кто утверждал, что он «сгустил краски». Но к несчастью, случилось, что он не ошибся, — и то, что могло обернуться тяжким бредом, оказалось вещим сном.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Читайте также

Перечитывая Пушкина

Перечитывая Пушкина Его стихи читая – точно я Переживаю некий миг чудесный — Как будто надо мной гармонии небесной Вдруг понеслась нежданная струя… Нездешними мне кажутся их звуки: Как бы влиясь в его бессмертный стих, Земное все – восторги, страсти, муки — В

Рассказы Бунина и стихи Бунина

Рассказы Бунина и стихи Бунина Больше всего отвечают моему нынешнему идеалу рассказы Бунина последних лет — только не такие, как «Чистый понедельник», «Чистый понедельник» — это рассказ старика, психологический феномен, объясненный еще Мечниковым в его этюдах о

1.Те, кто считает Бунина писателем бесстрастным, холодным и преимущественно склонным к внешней чеканке, должны бы прочесть «Митину любовь»: это одна из самых «человечных» повестей в новой русской литературе.Я

«Митина любовь» вышла отдельным изданием, вместе с другими, более короткими, рассказами.Я читал повесть Бунина недавно. Мне казалось, что я хорошо знаю ее. Но раскрыв книгу, я, как и в первый раз, не мог от нее оторваться. Повесть очаровывает и

Каждую неделю мне приходится прочитывать две-три новые книги: романы, рассказы – местные и советские. Совершенно ясно, что не может ежедневно появляться несколько талантливых, художественных, одним словом – «хороших» книг. Никогда и нигде

Глава 28 ФАНТАЗИИ БУНИНА

Глава 28 ФАНТАЗИИ БУНИНА Но вот наконец Бунич перестал конспектировать своего учителя и принялся за свои собственные фантазии.По Буничу, командование немецкой армии было возмущено отношением Гитлера к евреям, и в 1938 году Гитлеру был даже вручен письменный протест после

Илья Григорьевич Эренбург ПЕРЕЧИТЫВАЯ ЧЕХОВА

Илья Григорьевич Эренбург ПЕРЕЧИТЫВАЯ ЧЕХОВА 1В Ясной Поляне у могилы Толстого невольно задумываешься над гордостью и смирением. Лев Николаевич завещал не ставить на его могиле ни памятника, ни плиты с именем. Это было продиктовано верой в необходимость духовного

Иван Бунин: фрагменты из автобиографии и впечатления современников

Сегодня расскажем о писателе устами других творцов и его собственными — читайте фрагменты автобиографии и отзывы современников. А во второй части статьи — методические рекомендации для яркого занятия и видеоурок от литературоведа, критика и автора учебников Бориса Ланина.

Читать еще:  Кладбище сент-женевьев-де-буа стихи

Из автобиографии

«Я родился 10 октября 1870 года. Отца моего звали Алексеем Николаевичем, мать — Людмилой Александровной. О роде Буниных я кое-что знаю. Род этот дал замечательную женщину начала прошлого века, поэтессу А. П. Бунину и поэта В. А. Жуковского

Отец, человек необыкновенно сильный и здоровый физически, был до самого конца своей долгой жизни и духом почти столько же здоров и бодр. Уныние овладевало им в самых тяжелых положениях на минуту, гнев — он был очень вспыльчив — и того меньше.

Мать ни в чем не походила на него, кроме разве доброты и здоровья, в силу которого она прожила тоже долго, несмотря на все горести своей жизни, на астму, изнурявшую ее в течение последних двадцати лет, и на тяжкий пост, который она, по своей горячей религиозности, возложила на себя и с редкой стойкостью переносила до самой кончины.

Все, помню, действовалo на меня — новое лицо, какое-нибудь событие, песни в поле, рассказ странника, таинственные лощины за хутором, легенда о каком-то беглом солдате, едва живом от страха и голода и скрывавшемся в наших хлебах, ворон, все прилетавший к нам за ограду и поразивший мое воображение особенно тем, что жил он, как сказала мне мать, еще, может, при Иване Грозном, предвечернее солнце в тех комнатах, что глядели за вишневый сад на запад.

Лет семи началась для меня жизнь, тесно связанная в моих воспоминаниях с полем, с мужицкими избами, а потом и с ними и с моим воспитателем. Чуть не все свободное от учения время я, вплоть до поступления в гимназию, да и приезжая из гимназии на каникулы, провел в ближайших от Бутырок деревушках, у наших бывших крепостных и у однодворцев. А воспитатели моим был престранный человек — сын предводителя дворянства учившийся в лазаревском институте восточных языков, одно время бывший преподавателем в Осташкове, Тамбове и Кирсанове Он писал стихи — сатирические вирши на злобу дня, — и вот написал стихотворение и я, но совсем не злободневное, о каких-то духах в горной долине, в лунную полночь. Мне было тогда лет восемь, но я до сих пор так ясно помню эту долину, точно вчера видел ее наяву. Вообще я много представлял себе тогда чрезвычайно живо и точно.

Года за два до поступления в гимназию я испытал еще одну страсть — к житиями святых, и начал поститься, молиться. Страсть эта, вначале сладостная, превратилась затем, благодаря смерти моей маленькой сестры Нади, в мучительную, в тоску, длившуюся целую зиму, в постоянную мысль о том, что за гробом. Излечила меня, помню, весна.

Читал я в детстве мало, и не скажу, чтобы уж так жаждал книг, но, вероятно, прочитал почти все, что было у нас в доме и что еще не пошло на цигарки тем приживальщикам, прежним слугам-друзьям отца, что иногда гостили у нас, и до сих пор еще помню, как читал я «Английских поэтов» Гербеля, «Робинзона», затасканный том «Живописного обозрения», кажется, за 1878 год, чью-то книгу с картинками под заглавием «Земля и люди». Суть того чувства, что вызывали во мне эти книги, и до сих пор жива во мне, но ее трудно выразить. Главное заключалось в том, что я видел то, что читал, — впоследствии даже слишком остро, — и это давало какое-то особое наслаждение.

Писал я в отрочестве сперва легко, так как подражал то одному, то другому, больше всего Лермонтову, отчасти Пушкину, которому подражал даже в почерке, потом, в силу потребности высказать уже кое-что свое, — чаще всего любовное, — труднее. Читал я тогда что попало: и старые и новые журналы, и Лермонтова, и Жуковского, и Шиллера, и Веневитинова, и Тургенева, и Маколея, и Шекспира, и Белинского. Потом пришла настоящая любовь к Пушкину

В апреле 1887 года я отправил в петербургский еженедельный журнал «Родина» стихотворение, которое и появилось в одном из майских номеров. Утра, когда я шел с этим номером с почты в Озерки, рвал по лесам росистые ландыши и поминутно перечитывал свое произведение, никогда не забуду. Писал и читал я в то лето особенно много, а чтобы ничто не мешало мне в этом и с целью «наблюдения таинственной ночной жизни», месяца на два прекратил ночной сон, спал только днем.

В сентябре 1888 года мои стихи появились в книжках «Недели», где часто печатались вещи Щедрина, Глеба Успенского, Л. Толстого, Полонского.

Большинство тех, кто писали о моих первых книгах, не только спешили уложить меня на какую-нибудь полочку, не только старались раз навсегда установить размеры моего дарования, не замечая, что им же самим уже приходилось менять свои приговоры, но характеризовали и мою натуру. И выходило так, что нет писателя более тишайшего и человека более определившегося и умиротворенного, чем я. А между тем человек-то был я как раз не тишайший и очень далекий от какой бы то ни было определенности: напротив, во мне было самое резкое смешение и печали, и радости, и личных чувств, и страстного интереса к жизни, и вообще стократ сложнее и острее жил я, чем это выражалось в том немногом, что я печатал тогда».

Мнения современников

Литературовед Юлий Айхенвальд

«На фоне русского модернизма поэзия Бунина выделяется как хорошее старое. Она продолжает вечную пушкинскую традицию и в своих чистых и строгих очертаниях дает образец благородства и простоты. Он не заботится о новых формах, так как еще далеко не исчерпано прежнее, и для поэзии вовсе не ценны именно последние слова.

И дорого в Бунине то, что он только — поэт. Он не теоретизирует, не причисляет себя ни к какой школе, нет у него теории словесности, — он просто пишет прекрасные стихи. И пишет их тогда, когда у него есть, что сказать, и когда сказать хочется. За его стихотворениями чувствуется еще нечто другое, нечто большее, — он сам».

Максим Горький

«Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится радужного блеска и звездного сияния его одинокой страннической души».

«Не понимаю — как талант свой, красивый, как матовое серебро, он не отточит в нож и не ткнет им куда надо».
(В письме к Валерию Брюсову)

«Я проглотил ее, как молоко! Какое-то матовое серебро, мягкое, теплое, льется в грудь со страниц этой простой, изящной книги».
(О книге стихов Бунина «Листопад»)

Иван Шмелев

«Наша великая литература, рожденная народом русским, породила нашего славного писателя, ныне нами приветствуемого, — И. А. Бунина. Он вышел из русских недр, он кровно, духовно связан с родимой землей и родимым небом, с природой русской, — с просторами, с полями, далями, с русским солнцем и вольным ветром, со снегом и бездорожьем, с курными избами и барскими усадьбами, с сухими и звонкими проселками, с солнечными дождями, с бурями, с яблочными садами, с ригами, с грозами. — со всей красотой и богатством родной земли. Все это — в нем, все это впитано им, остро и крепко взято и влито в творчество — чудеснейшим инструментом, точным и мерным словом, — родной речью. Это слово вяжет его с духовными недрами народа, с родной литературой».

Александр Куприн

«Тихая, мимолетная и всегда нежно-красивая грусть, грациозная, задумчивая любовь, меланхолическая, но легкая, ясная «печаль минувших дней» и, в особенности, таинственное очарование природы, прелесть ее красок, цветов, запахов — вот главнейшие мотивы поэзии г. Бунина. И надо отдать справедливость талантливому поэту, он с редкой художественной тонкостью умеет своеобразными, ему одному свойственными приемами передавать свое настроение, что заставляет впоследствии и читателя проникнуться этим настроением поэта и пережить, перечувствовать его».

Методические рекомендации

Из учебника под редакцией Т. Ф. Курдюмовой, 11 класс, часть 1

Темы письменных работ

  1. «Так знать и любить природу, как умел Бунин, мало кто умеет» (А.Блок) (по лирике И. А. Бунина).
  2. Философская лирика И. А. Бунина.
  3. Тема уходящей Руси в произведениях И. А. Бунина.
  4. Русская деревня в изображении И. А. Бунина.
  5. Образ России в прозе И. А. Бунина.
  6. Проблема человека и цивилизации в рассказе И. А. Бунина «Господин из Сан‑Франциско».
  7. Тема обреченности буржуазного мира (по рассказу И. А. Бунина «Господин из Сан‑Франциско»).
  8. Смысл названия и проблематика рассказа И. А. Бунина «Легкое дыхание».
  9. Тема любви в книге И. А. Бунина «Темные аллеи».
  10. Тема жизни и смерти в прозе И. А. Бунина.
  11. Символическое и конкретное в прозаических произведениях И. А. Бунина.
  12. Бунинская «грамматика любви».
  13. «Душа русского человека» в творчестве И. А. Бунина.

Темы устных выступлений

  1. Традиции русской поэзии XIX века в лирике И. А. Бунина.
  2. Реалистические черты прозы И. А. Бунина.
  3. Мотив любви и смерти в рассказах И. А. Бунина.
  4. «И старинная мечтательная жизнь встанет перед тобою. » (по одному из произведений И. А. Бунина).
  5. «Россия, которую мы потеряли» в произведениях И. А. Бунина.
  6. Живописность и строгость бунинской прозы (по рассказам «Господин из Сан-Франциско», «Солнечный удар»).
  7. Идейно-художественное своеобразие книги И. А. Бунина «Темные аллеи».
  8. Лиризм прозы И. А. Бунина (на примере одного из рассказов).
  9. Тема памяти в произведениях И. А. Бунина.
  10. Деталь и символ в произведениях И. А. Бунина.
  11. Традиции русской классики в творчестве И. А. Бунина.

Из учебника под редакцией В. В. Агеносова, 11 класс, часть 1

«Да, я не посрамил ту литературу, которую полтораста лет тому назад начали Карамзин и. Жуковский», — со спокойной уверенностью утверждал на склоне лет И.А.Бунин. Вклад писателя в историю русской литературы значителен. Опираясь на традиции А.С.Пушкина, Ф. И. Тютчева, Л. Н. Толстого и А. П. Чехова, Бунин отразил в своей поэзии и прозе самосознание человека XX века, оказавшегося свидетелем катастрофических исторических потрясений, но оставшегося верным вечным ценностям человеческого духа.

«Парчовая», по словам В. Набокова, проза Бунина явила тот уровень художественного мастерства, который выдерживает сравнение с шедеврами русской классики XIX века и в то же время соответствует глубинным эсте- тическим устремлениям века ХХ. О писателе уже при его жизни заговорили как о блестящем мастере не только российского, но и мирового масштаба.

Отличительная черта творчества Бунина— его универсализм. Писатель одинаково ярко проявил себя и как прозаик, и как поэт, и как переводчик. Переводческая работа сопутствовала писательскому росту: еще до публикации своих первых стихов и рассказов Бунин с увлечением переводил шекспировского «Гамлета», в последующие годы — Петрарку, Гейне, Верхарна, Мицкевича, Теннисона, Байрона, Мюссе идругих зарубежных классиков. Главной переводческой работой Бунина стала «Песнь о Гайавате» Г. Лонгфелло, опубликованная в 1896 году. Школа поэтического перевода с ее поиском единственно возможного слова— один из источников бунинского мастерства. Работа над стихотворными переводами помогла ему в совершенстве овладеть и формой классического русского стиха.

Бунин: что на самом деле было на душе у известного «сноба и скандалиста»?

Приблизительное время чтения: 8 мин.

Ивану Бунину — 150. Когда говорят об этом поэте, то нередко вспоминают о бунинском вспыльчивом характере и его резких суждениях в адрес других писателей. Но есть и другой Бунин… В проекте «50 великих стихотворений» разбираем один из самых трогательных лирических текстов поэта, который он посвятил своей матери.

Иван Алексеевич Бунин

Матери

Я помню спальню и лампадку,
Игрушки, теплую кроватку
И милый, кроткий голос твой:
«Ангел-хранитель над тобой!»

Бывало, раздевает няня
И полушепотом бранит,
А сладкий сон, глаза туманя,
К ее плечу меня клонит.

Ты перекрестишь, поцелуешь,
Напомнишь мне, что он со мной,
И верой в счастье очаруешь…
Я помню, помню голос твой!

Я помню ночь, тепло кроватки,
Лампадку в сумраке угла
И тени от цепей лампадки…
Не ты ли ангелом была?

«Хвалите, пожалуйста, хвалите!»

Стихотворение «Матери» было написано Иваном Буниным еще до всех тех жизненных потрясений, которые выпали на его долю. «Окаянные дни» революционных лет, непростой период эмиграции 1920–30-х годов, годы фашистской оккупации. В промежуток с 1901 по 1910 год Бунин был уже известен в литературных кругах, издавал поэтические сборники, писал статьи, очерки и рассказы, перевел «Песнь о Гайавате» Генри Лонгфелло (английский язык поэт выучил самостоятельно) и получил престижную Пушкинскую премию. Уже был написан знаменитый рассказ «Антоновские яблоки», который поспособствовал популярности Бунина у читателей. Однако сам писатель все равно часто страдал от недостатка внимания людей, и в молодости нередко писал критикам фразу «Хвалите, пожалуйста, хвалите!», а также просил своих друзей писать отзывы на произведения.

Читать еще:  Почему кощей бессмертный стих автор

Чувство одиночества поселилось в нем раз и навсегда, и даже присуждение Бунину Нобелевской премии в 1933 году не исправило ситуации. Порой в творчестве писателя эта тема одиночества доходит до крайности, у Бунина появляются противоречивые и даже богоборческие строки, иногда полные отчаянной гордости:«Один я был во всей вселенной, / Я был как бог ее».

Однако к концу жизни эта борьба с Богом сменилась на тихий разговор с Ним наедине. В период тяжелой болезни, уже будучи 82-летним стариком, Бунин напишет стихотворение о том, что, несмотря на ощущение покинутости людьми, рядом с ним Бог:

Никого в подлунном мире,
Только Бог и я.

До конца жизни Бунина мучили приступы одиночества, хотя среди писателей у него были настоящие друзья (например, его ровесник, писатель Александр Куприн). Как писал литературовед Михаил Дунаев, «одиночество Бунина определено прежде всего его чувством своей выделенности из общего ряда». Однако эта выделенность приносила ему не удовлетворение, а напротив — страдание и тоску. Хорошо известно, что к людям Бунин был довольно критичен, не принимал в них многого и нередко жестко о них высказывался. Да, Бунин был мастером резких строк и порой свысока взирал на многих своих собратьев по перу. Всю жизнь Бунин относился с недоверием к людям. По его словам, постоянно «искал человека»: «Я не знаю, кто называется хорошим человеком. Верно, хорош тот, у кого есть душа, есть горячее чувство, безотчетно рвущееся из глубины сердца».

При этом Бунин помогал молодым авторам публиковаться, перевел нуждающимся часть своей Нобелевской премии, жертвовал деньги нищим в то время, когда уже сам находился в бедственном положении.

Стихотворение «Матери» — один из самых пронзительных его лирических текстов. И возможно, именно в нем стоит искать ответ на вопросы о том, что не позволило этому всепоглощающему одиночеству, порождающему раздражение на людей и сомнения в Боге, одержать победу, и какие чувства на самом деле питали сердце человека, которого многие считали и продолжают считать лишь неким снобом и эстетом.

Мгновения настоящего счастья

Бунин вырос и воспитывался в православной семье, душой которой была мать будущего писателя Людмила Александровна Чубарова. Она не только открыла своему сыну путь веры (по выражению самого Бунина, мать была «горячо» верующим человеком), на котором он почувствовал радость от чтения житий святых, начал поститься и молиться. Также Людмила Александровна привила Ивану любовь к поэзии. Она сама знала огромное количество стихов и читала их сыну наизусть. Именно благодаря матери и началось формирование творческого дара писателя в раннем детстве.

Впоследствии поэт посвятил своей матери несколько стихотворений. Одно из них, ставшее хрестоматийным, начинается словами «Я помню спальню и лампадку…». По воспоминаниям жены поэта, Веры Муромцевой-Буниной, поэт решил порадовать этим стихотворением мать, которая в 1910 году тяжело заболела и вскоре скончалась.

Этот текст Бунина — лирическое посвящение самому близкому для него человеку. Поэт здесь описывает ночное бдение матери, качающей ребенка и ограждающей его от всего злого и темного. Бунин делает акцент на голосе матери: «Я помню, помню голос твой!» Здесь подчеркнута ее кротость, трижды упомянута лампадка над детской кроваткой, ее благословляющий ребенка жест, традиционное для православных людей пожелание «Ангел-хранитель над тобой!».

Бунин запечатлевает момент, в котором всякое одиночество, бесприютность человека преодолевается любовью: любовью матери, склонившейся над маленьким беззащитным телом сына и напоминающей ему о Боге, Который заботится о всем беззащитном человечестве вообще, Который Сам и есть — Любовь: «Ты перекрестишь, поцелуешь, / Напомнишь мне, что он со мной, / И верой в счастье очаруешь…»

Уподобляя свою мать ангелу в последних строках, поэт таким образом передает, что его воспоминание поистине священно и в его памяти навсегда останется эта сцена: когда рядом мама, Он, а, значит, и счастье.

Во что же верил Бунин?

Это религиозное чувство, «очарованнность верой в счастье», начало складываться у Бунина именно в детстве — и поэт не утратил его до конца жизни.

Несмотря на свойственные многим писателям Серебряного века метания от веры к неверию, Бунин никогда не терял Бога, и его поэзия — лучшее тому доказательство.

Жизнь поэта была далеко не безмятежной. Искусствовед и знаток творчества Бунина Борис Любимов очень точно высказался о жизни писателя:«Она была более тяжелой или менее тяжелой. Но крестной она была всегда. И эта крестность жизни, свойственная ему и осмыслявшаяся им в его прозе иногда и трагически, и драматически, в поэзии была на редкость светлой и чистой».

Вспоминая свадебное путешествие в Египет, Сирию и Палестину в 1907 году, Бунин писал: «В те благословенные дни, когда на полудне стояло солнце моей жизни, когда, в цвете сил и надежд, рука об руку с той, кому Бог судил быть моей спутницей до гроба, совершал я своё первое дальнее странствие, брачное путешествие, бывшее вместе с тем и паломничеством во Святую землю». Эта цитата — также прекрасное свидетельство о том, что поэт постоянно ощущал присутствия бытия Божьего в мире.

В «Окаянных днях» Бунин пишет о православном храме: «Часто заходим и в церковь, и всякий раз восторгом до слез охватывает пение, поклоны священнослужителей, каждение, все это благолепие, пристойность, мир всего того благого и милосердного, где с такой нежностью утешается, облегчается всякое земное страдание».

Архимандрит Киприан Керн, с которым Бунин много переписывался, однажды написал ему: «Боже мой, сколько Ты дал этому человеку, Боже мой, как Ты одарил его, как он богат Тобою… Я восхищаюсь замыслом Божиим о вас и думаю о том величайшем назначении человека, которое дано всякому и с особенной силой запечатлено на вас».

«Не имею желания играть с символистами в аргонавтов, в демонов, в магов»

Да, в поэзии Бунина можно встретить не только христианские образы, но также немало буддистских и исламских. Мусульманская культура и религия привлекали писателя своей «орнаментальной загадочностью». Часто Бунин обращался и к народному творчеству в своих стихах, за что его по праву можно назвать одним из самых «фольклорных» русских поэтов. Достаточно вспомнить его сказочную поэму «Листопад», начальные строки которой известны всем с детства («Лес, точно терем расписной. »). Вся поэма дышит русской народной образностью, поверьями и сказками.

Всё это — обращение поэта к языческому древнему прошлому и другим религиям — позволило некоторым из исследователей творчества Бунина упрекать его в мультирелигиозности, в лихорадочном сплаве верований. Однако за этим обилием исторических имен, событий и образов стоят скорее поэтическая мощь, увлеченность Бунина и невероятная тяга «обозреть красоту мира» и «познать тоску всех стран и всех времен».

Бунин старался увидеть, постичь, запечатлеть в своей поэзии как можно больше стран, народов, людей, природных явлений: «Жизнь моя — трепетное и радостное причастие вечному и временному, близкому и далекому, всем векам и странам, жизни всего бывшего и сущего на этой земле, столь любимой мною. Продли, Боже, сроки мои!»

Внимательное прочтение его поэзии не оставляет никаких сомнений, что мировосприятие Бунина скорее было именно христианским. Несмотря на то, что писатель долгое время был вхож в салоны и литературные студии символистов, он открыто заявлял, что не имел никакого желания играть с символистами «в аргонавтов, в демонов, в магов».

В поэзии Бунина насчитывается около 150 стихотворений, связанных с темами и образами Ветхого и Нового Заветов, Псалтири, житиями святых. А пасхальная и святочная темы — одни из распространенных в его рассказах и стихах. Вообще, пасхальное, возрождающее мироощущение не оставляло писателя даже в трагические, «окаянные» послереволюционные дни. Так, 24 мая 1919 года Бунин записал: «Пасхальные колокола звали к чувствам радостным, воскресным. Почувствовал, кроме того, какое-то внезапное расширение зрения — и телесного, и духовного, — необыкновенную силу и ясность его».

Незадолго до смерти, в 1953 году (писатель прожил 83 года!) он создал несколько стихотворений, где явлено поразительное ощущение Бога. В одном из них Бунин пишет:

А Бог был ясен, радостен и прост:
Он в ветре был, в моей душе бездомной.

Именно так, просто и ясно, Бунин ощущал присутствие Бога в жизни людей, в природе, во всем вокруг.

Использованная литература: О. А. Бердникова «Поэтика адресованных жанров в творчестве И. А. Бунина»; Б. Н. Любимов «Бунин и Бог: о религиозной поэзии писателя и о его делах милосердия»; Г. Ю. Карпенко «Творчество И. А. Бунина и религиозное сознание рубежа веков»; О. А. Бердникова «Путь и истина Ивана Бунина»; Н. П. Смирнов «Русская древность и фольклор в поэзии Бунина»; М. М. Дунаев «Вера в горниле сомнений»; Д. Михалев «Русский поэт и скиталец И. А. Бунин»; И. А. Косенкова «Христианские мотивы в лирике И. А. Бунина (лингвистический анализ текста)».

10 цитат из писем и дневников Бунина

Каким был Иван Бунин, что он делал в свободное время, как работал и жил? Ответы на эти вопросы — в 10 фрагментах из его текстов разных лет

1. О литературной моде

« Черт бы побрал эту моду! Я не портной, чтобы прилаживаться к сезонам, да ведь и ты не станешь. Хотя, конечно, тяжко, когда ты увлекаешься, положим, шекспировскими изящными костюмами, а все ходят в широчайших и пошлейших портках и глумятся над тобою».

Николай Дмитриевич Телешов — один из первых и самых близких друзей Бунина из московского писательского круга, организатор известного литера­тур­ного кружка «Среда». Один из самых чутких к настроениям своего времени писателей, Бунин всю жизнь считался «певцом прошлого» и продол­жателем классической традиции. Немудрено, что неминуемое сравнение с модерни­стами, которых он терпеть не мог и которые определяли развитие искусства рубежа веков, раздражало его. Спустя четверть века в рецензии на сборник «Роза Иерихона» Саша Черный скажет о Бунине в схожих выраже­ниях: ­ная сила четкой простоты и ясности — мало­привле­кательны для толпя­щихся вокруг Парнаса модников и мод­ниц» С. Черный. Роза Иерихона. // Русская газета. 29 ноября. № 186. Париж, 1924. . А еще через несколь­ко лет ту же мысль повторит Владимир Набоков «Стихи Бунина — лучшее, что было создано русской музой за несколько десятилетий. , в громкие петербургские годы, их заглушало блестящее бряцание модных лир; но бесследно прошла эта поэтическая шумиха — развенчаны или забыты „слов кощунственных творцы“… и только дрожь одной лиры, особая дрожь, присущая бессмертной поэзии, волнует, как и прежде, волнует сильнее, чем прежде, — и странным кажется, что в те петербургские годы не всем был внятен, не всякую изумлял душу голос поэта, равного которому не было со времен Тютчева». В. Сирин (В. В. Набоков). Рецензия на кн.: Бунин И. А. Избранные стихи, . // Руль. 22 мая. № 2577. Берлин, 1929. .

2. О звездах и смерти

« В шесть часов, тотчас же после заката солнца, увидал над самой своей головой, над мачтами, в страшно большом и еще совсем светлом небе, серебристую россыпь Ориона. Орион днем! Как благодарить Бога за все, что дает Он мне, за всю эту радость, новизну! И неужели в некий день все это, мне уже столь близкое, привычное, дорогое, будет сразу у меня отнято, — сразу и уже навсегда, навеки, сколько бы тысячелетий ни было еще на земле? Как этому поверить, как с этим примириться?»

Бунин интересовался созвездиями — в его текстах много описаний такого рода. Ориентироваться в звездном небе писателя научил двоюродный племянник Николай Пушешников. А в 1909 году на Капри Бунин познакомился с астро­номом Максом Мейером, чьи работы он читал еще в юности, и ходил к нему, чтобы смотреть на звезды в телескоп. Что каса­ется Южного Креста и Ориона (днем), их Бунин впервые увидит спустя два года, во время путешествия на Цейлон. Запись сделана в Красном море — именно поэтому Орион был виден на небе до того, как стемнело.

3. О путешествиях

«Что касается вообще странствований, то у меня сложилась относительно этого даже некоторая философия. Я не знаю ничего лучше, чем путешествие».

До Первой мировой войны Бунин совершил десять заграничных путешествий: семь по Западной Европе и три на Восток. Путешествуя по Европе (Швейцарии, Германии, Австрии, Франции, Капри), он не имел точного плана и переезжал из города в город в зависимости от настроения и обстоятельств. Восточные маршруты, напротив, всегда были точно просчитаны, так как зависели от паро­ходных компаний и их рейсов. Константинополь, Палестина, Сирия, Египет были любимыми местами Бунина, а самой дальней точкой его плавания стал Цейлон.

Читать еще:  Когда я слышу твой голос стихи

4. О работе

«„Чем больше работаешь, тем лучше работаешь и тем сильнее хочется работать. Чем больше творишь, тем становишься производительнее“. Бодлер.
Заруби это себе на носу, Митрич».

Несмотря на ненависть к «новой поэзии» С точки зрения Бунина, символисты стре­мились «устранить из литературы этический элемент» и «проповедовать полную разнуз­данность все себе позволяющей личности». , здесь Бунин соглашается с Бодле­ром, представителем этой поэзии. По всей видимости, он читал Бодлера в переводe Эллиса (Льва Львовича Кобылинского) и слегка переиначил. Там эта цитата звучит следующим образом: «Чем больше хочешь, тем лучше хочешь. Чем больше работаешь, тем лучше работаешь и тем более хочешь работать. Чем больше производишь, тем становишься плодовитее» Бодлер Ш. Мое обнаженное сердце / Пер. Элис. М., 1907. . По воспо­ми­на­ниям жены Бунина Веры Муромцевой-Буниной, в столицах он «часто бывал в ресто­ранах, много пил, вкусно ел, проводил зачастую бессонные ночи. В деревне он преображался… Разложив вещи по своим местам… он несколько дней, самое большое неделю предавался чтению — журналов, книг, Библии, Корана. А затем, незаметно для себя, начинал писать».

5. О революции

«В тысячный раз пришло в голову: да, да, все это только комедия — большевицкие деяния. Ни разу за все четыре года не потрудились даже видимости сделать серьезности — все с такой цинической топорностью, которая совершенно неправдоподобна».

Ту же мысль Бунин не раз повторяет в «Окаянных днях». Одной из главных черт русской революции он считал «маскарадность», намеренную установку на «карнавал» — изнаночное действие по отношению к истинной реальности, которая ввергла страну в «гигантский кровавый балаган». Он предвидел рево­люцию еще в 1910 году, когда писал «Деревню» — остро­пуб­лицис­тичес­кую повесть о жестокости и отсталости всего уклада русской жизни, а начало Первой мировой обозначило для него «конец всей нашей прежней жизни». Бунин не последовал примеру своих близких друзей, писателей Алексея Николаевича Толстого и Александра Куприна, в разные годы вернувшихся в СССР, и отклонил предложения советской стороны вернуться на родину после войны.

6. О дне рождения

«День моего рождения. 52. И уже не особенно сильно чувствую ужас этого. Стал привыкать, притупился.
День чудесный. Ходил в парк. Солнечно, с шумом деревьев. Шел вверх, в озарении желто-красной листвы, шумящей под ногой. И как в Глотове — щеглы, их звенящий щебет».

Судя по сохранившимся свидетельствам, до начала годов Бунин не от­мечал свой день рождения. Осень 1922 года он провел с женой и с Мережков­скими Поэты-символисты Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус тогда близко дружили с Буниными. в городке Амбуаз, на берегу Луары. В записи от 23 октября он едва ли не впервые в дневнике упомянул день своего рождения. Интересно, что почти те же слова встречаются в дневниковой записи, сделанной в октябре 1917 года в Глотово — тульском имении родственников Бунина, и в написанном тогда же стихотворении:

Щеглы, их звон, стеклянный, неживой,
И клен над облетевшею листвой,
На пустоте лазоревой и чистой,
Уже весь голый, легкий и ветвистый…
О, мука мук! Что надо мне, ему,
Щеглам, листве? И разве я пойму,
Зачем я должен радость этой муки,
Вот этот небосклон, и этот звон,
И темный смысл, которым полон он,
Вместить в созвучия и звуки?

7. О времени

«Лежал, читал, потом посмотрел на Эстерель, на его хребты в солнечной дымке… Боже мой, ведь буквально, буквально было все это и при рим­ля­нах! Для этого Эстереля и еще тысяча лет ровно ничего, а для меня еще год долой со счета — истинный ужас.
И чувство это еще ужаснее от того, что я так бесконечно счастлив, что Бог дал мне жить среди этой красоты. Кто же знает, не последнее ли это мое лето не только здесь, но и вообще на земле!»

С 1923 года Бунины большую часть года проводят в Грассе, на юге Франции, с 1925 по 1936 год живут на вилле «Бельведер». Мыс Эстерель был виден из ок­на бунинского кабинета. Быстро­теч­ность человеческой жизни перед лицом вечного мира, счастье сопричастности ему в каждый миг и ужас конца, нераз­решимого одиночества не только сопровождали Бунина всю жизнь, но и пере­живались им одновременно, взаимно усиливая друг друга. Осенью 1940 года он запишет: «Опять думал о том необык­нов одиночестве, в котором я живу уже столько лет. Достойно написания».

8. О Нобелевской премии

«Вчера и нынче невольное думанье и стремление не думать. ожидание, иногда чувство несмелой надежды — и тотчас удивление: нет, этого не м б ! Главное — предвкушение обиды, горечи.
Да будет воля Божья­ — вот что надо твердить. И, подтянувшись, жить, работать, смириться мужественно».

Бунин номинировался на Нобелевскую премию начиная с 1923 года, и к 1933 году ожидание и связанные с ним волнения достигли пика. В это время Бунины едва сводили концы с концами. В мае Вера Николаевна Муромцева-Бунина пишет в своем дневнике: «Кризис полный, даже нет чернил — бук­валь­но на донышке…»; «Безденежье. Однообразие. Неврастения». 1 октября сам Бунин записывает: «Вчера именины Веры. Отпраздновали тем, что Галя купила кусок колбасы. Недурно нажился я за всю жизнь!» Казалось, что только премия может спасти их. И именно в этот год Бунин переживает невероятный твор­ческий подъем: он полностью захвачен «Жизнью Арсеньева» — своим главным романом, начатым еще в 1927 году. Галина Кузнецова, возлюбленная Бунина, жившая тогда в его доме, пишет в «Грасском дневнике» «Грасский дневник» — дневниковые записи Кузнецовой, сделанные в годах и впервые опубликованные в 1967 году в Вашингтоне. :

« Он так погружен сейчас в восстановление своей юности, что глаза его не видят нас и он часто отвечает на вопросы одним только механи­ческим внешним существом. Он сидит по 12 часов в день за своим сто­лом и если не все время пишет, то все время живет там… Глядя на него, я думаю об отшельниках, о мистиках, о йогах —… словом, о всех тех, которые живут вызванным ими самими миром».

9. О войне и новой орфографии

« Россия вместе с союзниками победила Германию: очень рад, но почему вследствие этого я вдруг должен начать писать, как Михрютка В данном случае — обобщенное образное название революционного плебса. ?»

Бунин считал новую орфографию, введенную в 1918 году, еще одним прояв­лением большевизма, всю жизнь придерживался дореформенного правописа­ния с «ерами», «ятями», окончаниями на -аго и т. д. и требовал публиковать свои сочинения только так. Его отношение не изменилось и после войны и по­беды союзников, которой он горячо сочувствовал. В 1951 году, готовя новое издание «Жизни Арсеньева», он отмечал: «… Мне важен каждый звук в моих писаниях; без авторской корректуры я не могу выпустить книгу, а как же я могу корректировать, не зная этого похабного (и бестолкового!) правописа­ния?»

10. O смысле жизни

«Так всю жизнь не понимал я никогда, как можно находить смысл жиз­ни в службе, в хозяйстве, в политике, в наживе, в семье… Я с ис­тин­ным страхом смотрел всегда на всякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а излишество и обычная низость этого благополучия вызывали во мне ненависть — даже всякая средняя гостиная с неизбежной лампой на высокой под­ставке под гро­мад­ным рогатым абажуром из красного шелка выводили меня из себя».

В другой раз Бунин скажет: «Совсем как птица был я всю жизнь!» Сказанное о тяге к путешествиям, это будет относиться и к тому, что, покинув в 18 лет родительский дом, он никогда не заведет себе постоянного пристанища. Сна­чала бесконечные скитания по России и поездки за границу, затем съемная квартира в Париже и вилла, снятая в Грассе. И Нобелевскую премию он успел прожить очень быстро: «…Ведь я, так сказать, потомственный мот, будучи родом из дворян, которые, как известно, все промотали свои „Вишневые сады“…» Не заботясь о быте, он видел в земном отблеск вечности и только об этом хотел писать всю жизнь.

Поэтическая «Родина» Ивана Бунина

Бунин считал это отправной точкой своего пути в большую литературу.

Первая рецензия

Примечательно, как юный поэт узнал о своей первой публикации. Вот что пишет об этом жена Ивана Алексеевича Вера Николаевна Муромцева-Бунина в своих воспоминаниях «Жизнь Бунина»: «На мосту, когда он шёл от Пушешниковых к Туббе, его нагнал кучер Бахтеяровых, ездивший на почту, и протянул журнал «Родина» со словами:

— Он — Иван Алексеевич, а ничего!

Это была первая рецензия человека из народа. Грамотный кучер просмотрел по дороге журнал».

Сам Бунин описывает это событие в романе «Жизнь Арсеньева»: «А вечером, когда, уже отупев от слёз и затихнув, я опять зачем-то брёл за реку, обогнал меня тарантас, отвозивший Анхен на станцию, и кучер, приостановившись, подал мне номер петербургского журнала, в который я, с месяц тому назад, впервые послал стихи. Я на ходу развернул его и точно молнией ударили мне в глаза волшебные буквы моего имени. «

Позже писатель вспоминал: «Утро, когда я шёл с этим номером. рвал по лесам росистые ландыши и поминутно перечитывал своё произведение, никогда не забуду».

Перечитаем и мы.

Над могилой С.Я. Надсона

Угас поэт в расцвете силы,

Заснул безвременно певец,

Смерть сорвала с него венец

И унесла под свод могилы.

В Крыму, где ярки неба своды,

Он молодые кончил годы.

И скрылись в урне гробовой

Его талант могучий, сильный,

И жар души любвеобильной,

И сны поэзии святой.

Он мало жил, но благородно

Служил искусству с детских лет,

Он был поэт, душой поэт,

А не притворный, не холодный;

Могучей силой песнопенья

Он оживлял мечты свои;

В нем сердце билось вдохновеньем

И страстью истинной любви!

Корысть и ненависть глубоко

Он благородно презирал.

И, может быть, удел высокий

Его в сей жизни ожидал.

Но ангел смерти быстрокрылый

Его уста оледенил,

И камень с надписью унылой

Его холодный труп сокрыл.

Умолк поэт. Но вечно будет

Он жить в преданиях времен,

И долго, долго не забудет

Отчизна лиры его звон!

Она должна теперь цветами

Гробницу юноши повить

И непритворными слезами

Его могилу оросить!

«Спи ж тихим сном!» — скажу с тоскою

И я, вплетая лепесток

Своей неопытной рукою

В надгробный лавровый венок.

1887

Деревенский нищий

В стороне от дороги, под дубом,

Под лучами палящими спит

В зипунишке, заштопанном грубо,

Старый нищий, седой инвалид;

Изнемог он от дальней дороги

И прилег под межой отдохнуть.

Солнце жжет истомленные ноги,

Обнаженную шею и грудь.

Видно, слишком нужда одолела,

Видно, негде приюта сыскать,

И судьба беспощадно велела

Со слезами по окнам стонать.

Не увидишь такого в столице:

Тут уж впрям истомленный нуждой!

За железной решеткой в темнице

Редко виден страдалец такой.

В долгий век свой немало он силы

За тяжелой работой убил,

Но, должно быть, у края могилы

Уж не стало хватать ему сил.

Он идет из селенья в селенье,

А мольбу чуть лепечет язык,

Смерть близка уж, но много мученья

Перетерпит несчастный старик.

Он заснул. А потом со стенаньем

Христа ради проси и проси.

Грустно видеть, как много страданья

И тоски и нужды на Руси!

1887

Полвека спустя в «Парижской тетради» Бунина появятся строки, так перекликающиеся с давними, чуть наивными, но такими искренними стихами семнадцатилетнего юноши:

Твой труд переживет тебя, поэт,

Переживут творца его творенья,

Живого не утратит выраженья

С тебя когда-то писаный портрет —

И станешь ты, незримый, бестелесный,

Мечтою, мыслью, сказкою чудесной.

Бродя по залам чистым и пустым,

Спокойно озаренным бледным светом,

Твой дальний друг перед

Замедлит шаг, забудется — томим

Какой-то сладкой завистью, тоскою

О давней жизни, прожитой тобою!

А еще спустя 82 года в одном из залов Дома-музея И.А. Бунина в городе Ефремове (в 140 километрах от Тулы) посетители останавливаются перед портретом писателя, выполненного рукой его брата Евгения.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector