0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как дети слагают стихи

От двух до пяти. Глава пятая. КАК ДЕТИ СЛАГАЮТ СТИХИ

I. ВЛЕЧЕНИЕ К РИФМЕ

Среди многочисленных методов, при помощи которых ребенком усваивается
общенародная речь, смысловая систематизация слов занимает не последнее
место.
По представлению ребенка, многие слова живут парами; у каждого из этих
слов есть двойник, чаще всего являющийся его антитезой. Узнав одно
какое-нибудь слово, дети уже на третьем году жизни начинают отыскивать то,
которое связано с ним по контрасту. При этом, конечно, возможны такие
ошибки:
— Вчера была сырая погода.
— А разве сегодня вареная?
Или:
— Эта вода стоячая.
— А где же лежачая?
Или:
— Это — подмышки, а где же подкошки?
В подобных случаях дети хватаются не за ту антитезу, какая была им
нужна, но сама по себе классификация слов по контрасту чрезвычайно
плодотворна для более полного овладения речью.
Такие словесные пары, насколько я мог заметить, являются для ребенка
не только двойниками по смыслу, но и в большинстве случаев — по звуку.
Четырехлетняя дочь домработницы Паша, когда ей приходилось говорить
про желток и белок, произносила либо желток и белток, либо белок и желок.
Сахар у нее был кусковой и песковой.
И если я начинал рассказывать ей сказку с печальным концом, она
предупреждала меня:
— Расскажи начало, а кончала не надо.
Слово «конец» превратилось у нее в «кончало», чтобы рифмоваться со
словом «начало». Очевидно, в ее представлении понятия, параллельные по
смыслу, должны быть параллельны и по звуку.
Всякий раз, подавая мне письма, принесенные на кухню почтальоном, она
говорила:
— Две открытки, и одна закрытка.
— Три открытки, ни одной закрытки.
Во всех этих рифмах нет ничего преднамеренного. Просто они облегчают
речь ребенка: «начало и кончало» ему легче сказать, чем «начало и конец»;
«ложики и ножики» — гораздо легче, чем «ложки и ножики».
— Ты глухой, а я слухой.
— То тяжелее, а это легчее.
— Какая в небе глубочина, а у деревьев высочина.
— Вобла — это такая рыбла?
— Ты что мне принесла — игрушечное или кушечное? — спросила больная
четырехлетняя девочка, когда мать явилась к ней в больницу с подарками.
— Ты будешь покупатель, а я продаватель.
— Не продаватель, а продавец.
— Ну хорошо: я буду продавец, а ты покупец.
Леночка Лозовская, играя с матерью в мяч, предложила:
— Ты бросай с высоты, а я с низоты.
Женщине, которая вымыла голову и уничтожила следы завивки, один
киевский мальчик сказал:
— Вы вчера были курчавая, а сегодня торчавая.

Говорят четырехлетнему мальчику:
— Какой же ты лохматый и вихрастый.
Он сейчас же оснастил эту фразу двумя очень звонкими рифмами:

Я лохматый и вихратый,
Я вихрастый и лохмастый!

— Светик, нельзя кушать лёжа.
— Хорошо, я буду кушать сёжа.

Едва научившись читать, моя пятилетняя Мура увидела заглавие книги
И.Е.Репина «Далекое близкое» и прочла: «Далёкое близёкое».
«Далёкое близёкое» понравилось ей, и она была огорчена, когда взрослые
указали, что она ошибается, и отняли у нее таким образом рифму.

— На фестиваль съедется молодёжь. Но я не поеду.
— Значит, ты — стародёжь?

Эта особенность детской речи была в свое время подмечена Чеховым. В
его повести «Три года» девочка, подчиняясь все той же своеобразной инерции,
говорит про Авеля и Каина:
— Авель и Кавель*.
______________
* А.П.Чехов, Сочинения, т. 8, М. 1947, стр. 431.

Итак:
ножики — ложики,
желток — белток,
кусковой — песковой,
начало — кончало,
открытка — закрытка,
глухой — слухой,
далёкое — близёкое,
игрушечное — кушечное,
курчавая — торчавая,
молодёжь — стародёжь —

всюду сказывается стремление ребенка рифмовать слова, принадлежащие к
одной категории понятий, и таким образом систематизировать их либо по
контрасту, либо по сходству. Лидочка, четырех с половиною лет, сама себе
рассказывает сказку:
— Няня его нянчила, мама его мамчила.
И вот что сказала Ляля, когда какая-то девочка в купальне похитила
мамины туфли:
— Она их примерякала и присебякала.
Иногда эти параллельные по смыслу слова сами собой образуют некоторое
подобие стиха — особенно если их не два, а четыре. Именно такую параллель
создала шестилетняя Варя Роговина, впервые установив для себя, каково
коренное отличие одних представителей военного дела от других.

Генералы — сухопутные,
Адмиралы — мокропутные, —

сказала она и, уловив в этой фразе нечаянный стих, стала повторять ее
(с небольшим вариантом):

Генералы — сухопутные,
Адмиралы — водопутные.

Н.А.Менчинская рассказывает в дневнике о своем сыне, трех с половиною
лет, воспроизводя по памяти двустишие:

У меня для Петеньки
Леденцы в пакетике, —

мальчик произнес это двустишие так:

У меня для Петеньки
Леденцы в пакетеньке.

То есть из приблизительного рифмоида сделал точную рифму*.
______________
* Н.А.Менчинская, Дневник о развитии ребенка, М.-Л. 1948, стр. 123.

Вася Катанян, пяти с половиною лет, произнося слово «столик», часто
прибавлял молик-полик. Стульчик у него был стульчик-мульчик. Самого себя он
называл Вася-Тарася, бабушку — бабушка-колабушка и проч.
Сын Гвоздева — правда, на седьмом году жизни — создал такое чудесное
сочетание рифмованных слов: дятел-долбятел*.
______________
* А.Н.Гвоздев, Вопросы изучения детской речи, М. 1961, стр. 327.

В какой-то мере это свойственно и взрослым, о чем свидетельствуют
такие неразрывные сочетания слов, как чудо-юдо, мальчик с пальчик,
тары-бары, шуры-муры, фигли-мигли и проч.
Дети тяготеют к этим «двустворчатым» словам гораздо сильнее, чем
взрослые. Игорь, трех лет семи месяцев:
— Папа, а будут сегодня передавать по телевизору мульти-пульти?
Это звонкое мульти-пульти куда привлекательнее для детского слуха, чем
вялая и тягучая мультипликация.
Вообще всякая рифма доставляет ребенку особую радость.
Когда она случайно подвернется ему в разговоре, он играет ею, твердит
ее несколько раз, использует ее для импровизированной песни.
— Куда ты положил мыло? — спрашивает у мальчика мать.
Он отвечает без всяких покушений на рифму:
— А вон туда, где вода.
И, лишь сказав эти слова, замечает, что в них промелькнуло созвучие. И
мгновенно начинает распевать:

Вон туда,
Где вода.

Вон туда,
Где вода.

Дети изумительно чутки к тем случайным и непреднамеренным рифмам,
какие возникают порою в нашей прозаической речи.
Мать посылает пятилетнюю Веру на кухню:
— Пойди скажи няне: няня, мама разрешила дать мне чаю с молоком.
Вера сразу уловила здесь ритм, свой излюбленный четырехстопный хорей,
и, вбежав на кухню, закричала:

Няня, мама разрешила
Дать мне чаю с молоком,
А теперь зовут ребята
Дядю Степу маяком!

То есть к первому двустишию пристегнула две строки из «Дяди Степы»
Сергея Михалкова, причем это вышло без всякой натуги, неожиданно для нее
самой.

У Сергея Михалкова есть прелестное стихотворение «Всадник». В нем
отчетливый ритм и звонкие рифмы. Но последняя строка по прихоти автора
написана неожиданной прозой. Стихотворение кончается так:

Я в канаву не хочу,
Но приходится —
Лечу.
Не схватился я за гриву,
А схватился за крапиву.
— Отойдите от меня,
Я не сяду больше на эту лошадь.

Дети, повышенно чуткие к поэтической форме, возмущаются таким
разрушением ритма и отсутствием ожидаемой рифмы. Сплошь и рядом они не
только отвергают прозаический текст, но тут же придумывают свою собственную
стихотворную строку, которая подсказана им всей структурой предыдущих
стихов. Мне пишут о пятилетней Ниночке, которая, услышав концовку
«Всадника», с возмущением сказала:
— Неправда. Ты неверно читаешь. Надо сказать:

— Отойдите от меня,
Я не сяду на коня.

Почти все дети, которым в виде опыта я читал эти стихи Михалкова,
реагировали на них точно так же. Нужно ли говорить, что именно на такую
реакцию и рассчитывал Сергей Михалков.

От двух до пяти

Книгу Корнея Ивановича Чуковского `От двух до пяти` будут читать и перечитывать, пока существует род человеческий, ибо книга эта о душе ребенка. Чуковский едва ли не первым применил психологические методы в изучении языка, мышления и поэтического творчества детей, без устали доказывая, что детство — вовсе не какая-то `непристойная болезнь, от которой ребенка необходимо лечить`. При этом `От двух до пяти` — не просто антология увлекательных рассказов и детских курьезов, это веселый, талантливый и, пожалуй,единственный в своем роле учебник детоведения, заслуженно вошедший в золотой фонд детской психологии и педагогики. А для каждого взрослого это еще и книга о возвращении к самим себе.

Глава первая — ДЕТСКИЙ ЯЗЫК 1

Глава вторая — НЕУТОМИМЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ 19

Глава третья — БОРЬБА ЗА СКАЗКУ 34

Глава четвертая — ЛЕПЫЕ НЕЛЕПИЦЫ 42

Глава пятая — КАК ДЕТИ СЛАГАЮТ СТИХИ 50

Глава шестая — ЗАПОВЕДИ ДЛЯ ДЕТСКИХ ПОЭТОВ — (Разговор с начинающими) 63

Чуковский Корней
От двух до пяти

ОТ АВТОРА

Это было давно. Я жил на даче у самого моря. Перед моими окнами на горячем песке Сестрорецкого пляжа копошилось несметное количество малых детей под надзором бабушек и нянек. Я только что оправился после долгой болезни и по предписанию врача был обречен на безделье. Слоняясь с утра до вечера по чудесному пляжу, я вскоре сблизился со всей детворой, да и она привыкла ко мне. Мы строили из песка неприступные крепости, спускали на воду бумажные флоты.

Вокруг меня, ни на миг не смолкая, слышалась звонкая детская речь. На первых порах она просто забавляла меня, но мало-помалу я пришел к убеждению, что, прекрасная сама по себе, она имеет высокую научную ценность, так как, исследуя ее, мы тем самым вскрываем причудливые закономерности детского мышления, детской психики.

С тех пор прошло лет сорок — даже больше. В течение всего этого долгого срока я ни разу не расставался с детьми: сначала мне представилась возможность наблюдать духовное развитие своих собственных малолетних детей, а потом — своих внуков и — многочисленных правнуков.

И все же я не мог бы написать эту книгу, если бы не дружная помощь читателей. Уже много лет из недели в неделю, из месяца в месяц почтальоны приносят мне множество писем, где бабки, матери, деды, отцы малышей сообщают свои наблюдения над ними, над их поступками, играми, разговорами, песнями. Пишут домашние хозяйки, пенсионеры, спортсмены, рабочие, инвалиды, военные, актеры, дипломаты, художники, инженеры, зоотехники, воспитатели детских садов, — и можно себе представить, с каким интересом (и с какой благодарностью!) я вчитываюсь в эти драгоценные письма. Если бы я мог обнародовать весь имеющийся у меня материал, собранный в течение сорока с чем-то лет, получилось бы по крайней мере десять — двенадцать томов.

Как и всякий фольклорист-собиратель, заинтересованный в научной достоверности своего материала, я считаю себя обязанным документировать каждое детское слово, каждую детскую фразу, сообщенную мне в этих письмах, и очень жалею, что отсутствие места не дает мне возможности назвать по именам всех друзей моей книги, делящихся со мною своими наблюдениями, мыслями, сведениями.

Но я бережно сохраняю все письма, так что почти у каждого речения детей, приводимого мною на этих страницах, есть паспорт.

Широкие читательские массы отнеслись к моей книге с горячим сочувствием. Достаточно сказать, что в одном только 1958 году книга вышла в двух разных издательствах в количестве 400 000 экземпляров и в течение нескольких дней разошлась вся без остатка: так жадно стремятся советские люди изучить и осмыслить все еще мало изученную психику своих Игорей, Володей, Наташ и Светлан.

Это налагает на меня большую ответственность. Поэтому для каждого нового издания книги я перечитываю снова и снова весь текст, всякий раз исправляя и дополняя его.

Глава первая
ДЕТСКИЙ ЯЗЫК

. Но всех чудес прекрасных на земле

Чудесней слово первое ребенка.

I. ПРИСЛУШИВАЮСЬ

Когда Ляле было два с половиной года, какой-то незнакомый спросил ее в шутку:

— Ты хотела бы быть моей дочкой?

Она ответила ему величаво:

— Я мамина и больше никовойная.

Однажды мы гуляли с ней по взморью, и она впервые в жизни увидела вдали пароход.

— Мама, мама, паровоз купается! — пылко закричала она.

Милая детская речь! Никогда не устану ей радоваться. С большим удовольствием подслушал я такой диалог:

— Мне сам папа сказал.

— Мне сама мама сказала.

— Но ведь папа самее мамы. Папа гораздо самее.

Было приятно узнавать от детей, что у лысого голова босиком, что от мятных лепешек во рту сквознячок, что женщина-дворник — дворняжка.

И весело мне было услышать, как трехлетняя спящая девочка внезапно пробормотала во сне:

— Мама, закрой мою заднюю ногу!

И очень забавляли меня такие, например, детские речения и возгласы, подслушанные в разное время:

— Папа, смотри, как твои брюки нахмурились!

— Бабушка! Ты моя лучшая любовница!

— Ой, мама, какие у тебя толстопузые ноги!

— Наша бабуля зарезала зимою гусей, чтоб они не простудились.

— Мама, как мне жалко лошадок, что они не могут в носу ковырять.

— Бабушка, ты умрешь?

— Тебя в яму закопают?

— Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!

Жорж разрезал лопаткой дождевого червя пополам.

— Зачем ты это сделал?

— Червячку было скучно. Теперь их два. Им стало веселее.

Старуха рассказала четырехлетнему внуку о страданиях Иисуса Христа: прибили боженьку гвоздями к кресту, а боженька, несмотря на гвозди, воскрес и вознесся.

— Надо было винтиками! — посочувствовал внук.

Дедушка признался, что не умеет пеленать новорожденных.

— А как же ты пеленал бабушку, когда она была маленькая?

Девочке четырех с половиною лет прочли «Сказку о рыбаке и рыбке».

— Вот глупый старик, — возмутилась она, — просил у рыбки то новый дом, то новое корыто. Попросил бы сразу новую старуху.

— Как ты смеешь драться?

— Ах, мамочка, что же мне делать, если драка так и лезет из меня!

— Няня, что это за рай за такой?

— А это где яблоки, груши, апельсины, черешни.

— Понимаю: рай — это компот.

Читать еще:  Стихи тютчева о чем ты воешь ветр ночной

— Тетя, вы за тысячу рублей съели бы дохлую кошку?

— Баба мылом морду моет!

— У бабы не морда, у бабы лицо.

Пошла поглядела опять.

— Нет, все-таки немножечко морда.

— Мама, я такая распутница!

И показала веревочку, которую удалось ей распутать.

— Жил-был пастух, его звали Макар. И была у него дочь Макарона.

— Ой, мама, какая прелестная гадость!

— Ну, Нюра, довольно, не плачь!

— Я плачу не тебе, а тете Симе.

— Вы и шишку польете?

— Чтобы выросли шишенята?

Окончание «ята» мы, взрослые, присваиваем только живым существам: ягнята, поросята и проч. Но так как для детей и неживое живо, они пользуются этим окончанием чаще, чем мы, и от них всегда можно слышать:

— Папа, смотри, какие вагонята хорошенькие!

Сережа двух с половиною лет впервые увидел костер, прыщущий яркими искрами, захлопал в ладоши и крикнул:

— Огонь и огонята! Огонь и огонята!

Увидел картину с изображением мадонны:

— Мадонна с мадонёнком.

— Ой, дедуля, киска чихнула!

— Почему же ты, Леночка, не сказала кошке: на здоровье?

— А кто мне скажет спасибо?

— Я так много пою, что комната делается большая, красивая.

— В Анапе жарко, как сесть на примус.

— Ты же видишь: я вся босая!

— Я встану так рано, что еще поздно будет.

— Не туши огонь, а то спать не видать!

— Послушай, папа, фантазительный рассказ: жила-была лошадь, ее звали лягавая. Но потом ее переназвали, потому что она никого не лягала.

Рисует цветы, а вокруг три десятка точек.

— Нет, запах от цветов.

— Обо что ты оцарапался?

Ночью будит усталую мать:

— Мама, мама, если добрый лев встретит знакомую жирафу, он ее съест или нет?

— Какой ты страшный спун! Чтобы сейчас было встато!

Лялечку побрызгали духами:

Я вся такая пахлая,

Я вся такая духлая.

И вертится у зеркала.

— Я, мамочка, красавлюсь!

— Когда же вы со мной поиграете? Папа с работы — и сейчас же за книгу. А мама — барыня какая! — сразу стирать начала.

Все семейство поджидало почтальона. И вот он появился у самой калитки. Варя, двух с половиной лет, первая заметила его.

— Почтаник, почтаник идет! — радостно возвестила она.

Хвастают, сидя рядом на стульчиках:

— Моя бабушка ругается все: черт, черт, черт, черт.

Глава пятая КАК ДЕТИ СЛАГАЮТ СТИХИ

КАК ДЕТИ СЛАГАЮТ СТИХИ

I. ВЛЕЧЕНИЕ К РИФМЕ

Среди многочисленных методов, при помощи которых ребенком усваивается общенародная речь, смысловая систематизация слов занимает не последнее место.

По представлению ребенка, многие слова живут парами; у каждого из этих слов есть двойник, чаще всего являющийся его антитезой. Узнав одно какое-нибудь слово, дети уже на третьем году жизни начинают отыскивать то, которое связано с ним по контрасту. При этом, конечно, возможны такие ошибки:

— Вчера была сырая погода.

— А разве сегодня вареная?

— Эта вода стоячая.

— А где же лежачая?

— Это — подмышки, а где же подкошки?

В подобных случаях дети хватаются не за ту антитезу, какая была им нужна, но сама по себе классификация слов по контрасту чрезвычайно плодотворна для более полного овладения речью.

Такие словесные пары, насколько я мог заметить, являются для ребенка не только двойниками по смыслу, но и в большинстве случаев — по звуку.

Четырехлетняя дочь домработницы Паша, когда ей приходилось говорить про желток и белок, произносила либо желток и белток, либо белок и желок.

Сахар у нее был кусковой и песковой.

И если я начинал рассказывать ей сказку с печальным концом, она предупреждала меня:

— Расскажи начало, а кончала не надо.

Слово «конец» превратилось у нее в «кончало», чтобы рифмоваться со словом «начало». Очевидно, в ее представлении понятия, параллельные по смыслу, должны быть параллельны и по звуку.

Всякий раз, подавая мне письма, принесенные на кухню почтальоном, она говорила:

— Две открытки, и одна закрытка.

— Три открытки, ни одной закрытки.

Во всех этих рифмах нет ничего преднамеренного. Просто они облегчают речь ребенка: «начало и кончало» ему легче сказать, чем «начало и конец»; «ложики и ножики» — гораздо легче, чем «ложки и ножики».

— Ты глухой, а я слухой.

— То тяжелее, а это легчее.

— Какая в небе глубочина, а у деревьев высочина.

— Вобла — это такая рыбла?

— Ты что мне принесла — игрушечное или кушечное? — спросила больная четырехлетняя девочка, когда мать явилась к ней в больницу с подарками.

— Ты будешь покупатель, а я продаватель.

— Не продаватель, а продавец.

— Ну хорошо: я буду продавец, а ты покупец.

Леночка Лозовская, играя с матерью в мяч, предложила:

— Ты бросай с высоты, а я с низоты.

Женщине, которая вымыла голову и уничтожила следы завивки, один киевский мальчик сказал:

— Вы вчера были курчавая, а сегодня торчавая.

Говорят четырехлетнему мальчику:

— Какой же ты лохматый и вихрастый.

Он сейчас же оснастил эту фразу двумя очень звонкими рифмами:

Я лохматый и вихратый,

Я вихрастый и лохмастый!

— Светик, нельзя кушать лёжа.

— Хорошо, я буду кушать сёжа.

Едва научившись читать, моя пятилетняя Мура увидела заглавие книги И.Е.Репина «Далекое близкое» и прочла: «Далёкое близёкое».

«Далёкое близёкое» понравилось ей, и она была огорчена, когда взрослые указали, что она ошибается, и отняли у нее таким образом рифму.

— На фестиваль съедется молодёжь… Но я не поеду…

— Значит, ты — стародёжь?

Эта особенность детской речи была в свое время подмечена Чеховым. В его повести «Три года» девочка, подчиняясь все той же своеобразной инерции, говорит про Авеля и Каина:

— Авель и Кавель.[124]

молодёжь — стародёжь всюду сказывается стремление ребенка рифмовать слова, принадлежащие к одной категории понятий, и таким образом систематизировать их либо по контрасту, либо по сходству. Лидочка, четырех с половиною лет, сама себе рассказывает сказку:

— Няня его нянчила, мама его мамчила.

И вот что сказала Ляля, когда какая-то девочка в купальне похитила мамины туфли:

— Она их примерякала и присебякала.

Иногда эти параллельные по смыслу слова сами собой образуют некоторое подобие стиха — особенно если их не два, а четыре. Именно такую параллель создала шестилетняя Варя Роговина, впервые установив для себя, каково коренное отличие одних представителей военного дела от других.

сказала она и, уловив в этой фразе нечаянный стих, стала повторять ее (с небольшим вариантом):

Н.А.Менчинская рассказывает в дневнике о своем сыне, трех с половиною лет, воспроизводя по памяти двустишие:

У меня для Петеньки

Леденцы в пакетике,

мальчик произнес это двустишие так:

У меня для Петеньки

Леденцы в пакетеньке.

То есть из приблизительного рифмоида сделал точную рифму.[125]

Вася Катанян, пяти с половиною лет, произнося слово «столик», часто прибавлял молик-полик. Стульчик у него был стульчик-мульчик. Самого себя он называл Вася-Тарася, бабушку — бабушка-колабушка и проч.

Сын Гвоздева — правда, на седьмом году жизни — создал такое чудесное сочетание рифмованных слов: дятел-долбятел.[126]

В какой-то мере это свойственно и взрослым, о чем свидетельствуют такие неразрывные сочетания слов, как чудо-юдо, мальчик с пальчик, тары-бары, шуры-муры, фигли-мигли и проч.

Дети тяготеют к этим «двустворчатым» словам гораздо сильнее, чем взрослые. Игорь, трех лет семи месяцев:

— Папа, а будут сегодня передавать по телевизору мульти-пульти?

Это звонкое мульти-пульти куда привлекательнее для детского слуха, чем вялая и тягучая мультипликация.

Вообще всякая рифма доставляет ребенку особую радость.

Когда она случайно подвернется ему в разговоре, он играет ею, твердит ее несколько раз, использует ее для импровизированной песни.

— Куда ты положил мыло? — спрашивает у мальчика мать.

Он отвечает без всяких покушений на рифму:

— А вон туда, где вода.

И, лишь сказав эти слова, замечает, что в них промелькнуло созвучие. И мгновенно начинает распевать:

Дети изумительно чутки к тем случайным и непреднамеренным рифмам, какие возникают порою в нашей прозаической речи.

Мать посылает пятилетнюю Веру на кухню:

— Пойди скажи няне: няня, мама разрешила дать мне чаю с молоком.

Вера сразу уловила здесь ритм, свой излюбленный четырехстопный хорей, и, вбежав на кухню, закричала:

Няня, мама разрешила

Дать мне чаю с молоком,

А теперь зовут ребята

Дядю Степу маяком!

То есть к первому двустишию пристегнула две строки из «Дяди Степы» Сергея Михалкова, причем это вышло без всякой натуги, неожиданно для нее самой.

У Сергея Михалкова есть прелестное стихотворение «Всадник». В нем отчетливый ритм и звонкие рифмы. Но последняя строка по прихоти автора написана неожиданной прозой. Стихотворение кончается так:

Я в канаву не хочу,

Не схватился я за гриву,

А схватился за крапиву.

— Отойдите от меня,

Я не сяду больше на эту лошадь.

Дети, повышенно чуткие к поэтической форме, возмущаются таким разрушением ритма и отсутствием ожидаемой рифмы. Сплошь и рядом они не только отвергают прозаический текст, но тут же придумывают свою собственную стихотворную строку, которая подсказана им всей структурой предыдущих стихов. Мне пишут о пятилетней Ниночке, которая, услышав концовку «Всадника», с возмущением сказала:

— Неправда. Ты неверно читаешь. Надо сказать:

— Отойдите от меня,

Я не сяду на коня.

Почти все дети, которым в виде опыта я читал эти стихи Михалкова, реагировали на них точно так же. Нужно ли говорить, что именно на такую реакцию и рассчитывал Сергей Михалков.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Читайте также

Глава 48 Пантен Дети осени (1994)

Глава 48 Пантен Дети осени (1994) Строго говоря, Пантен, где в 1994 году разыгрался первый акт трагедии, завершившейся через несколько часов в Венсенском лесу, — не округ, а северо-восточный пригород Парижа, примыкающий к Девятнадцатому округу. По иронии судьбы единственная

Глава 20. Как? Ваши дети… пьют?

Глава 20. Как? Ваши дети… пьют? Отрядный орган самоуправления мы решили назвать «совет семи». Семь дежурных командиров – по одному на каждый день. Все равноправны, нет привилегированного статуса – председателя совета. Уже в октябре перед началом самоподготовки мы

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ Залив Посьета. — Вьючное путешествие в гавань Св. Ольги а оттуда нареку Уссури. — Выход из Новгородской гавани. — Общий характер побережья Японского моря. — Ловля зверей ямами. — Фитильные ружья. — Травяные пожары, или палы. — Владивосток. — Охота за оленями. —

Глава пятая

Глава пятая По дороге домой, сперва в автомашине, потом в вагоне скорого поезда, Дружинин то и дело мысленно возвращался к своему визиту к Гущину, прикидывая, что же он дал и что теперь необходимо предпринять.Собственно, о предстоящей работе во всем ее объеме они уже

Глава пятая

Глава пятая Настоящая леди отличалась от женщин из низших классов тем, что сторонилась любой работы — как той, на которой ей пришлось бы соперничать с мужчинами, так и работы по дому. Замарав себя трудом, она теряла свою принадлежность к вожделенной касте. Доходило до

Глава 9 ДЕТИ БОГА СОЛНЦА

Глава 9 ДЕТИ БОГА СОЛНЦА Славные дни Четвертой династии растворились в неизвестности. Дом Снофру и Хуфу больше не правил страной. Видимо, уже в царствование Шепсескафа собирались тучи, ибо он не мог стряхнуть с себя тяжелое иго жрецов Ра. Свидетельство этому – то, что мы

Глава пятая

Глава пятая Знакомство с В. И. Лениным. «Войск у нас нет». Рабочий Питер готовится к обороне. Разведывательные группы и поддерживающие отряды. «Завеса». Владимир Ильич о военном деле. Реорганизация Комитета обороны в Высший Военный Совет. Назначение меня военным

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ ВОКРУГ УЛИЦЫ РИВОЛИ. ЛУВР Ул. Риволи, Мэрия и Гревская площадь, башня Сен-Жак, Шатле, Лувр, Сен-Жермен днОксеруа, Пале Руайаль, сад Тюильри, Вандомская пл., Опера, Мадлен, пл. Согласия (place de la Concorde), Национальная ассамблея.Улица Риволи с её продолжением улицей

Глава пятая

Глава пятая «Мы не решили еще вопроса о существовании Бога, — сказал он мне однажды с горьким упреком, — а Вы хотите есть». Воспоминания И. С. Тургенева о Белинском. Большинство эмигрантских сыновей имело только самое смутное представление об истории общественного

Глава пятая

Глава пятая 1А может быть, Андрею просто не везло — и в этом все отгадка?Может быть, права пятая жена его Таня — она вышла за него замуж в конце семидесятых двадцатилетней (Андрею было около сорока), родила ему сына, втянулась в литературные интересы мужа, полюбила

Глава 29 Рокеры и их дети

Глава 29 Рокеры и их дети Еще недавно Алексей Романов говорил: «В неволе не размножаюсь!» — и многие повторяли за ним эту фразу. А между тем сколько в последнее время у звезд рок-музыки детей народилось!И они уже слушают рок!Юные квачихи Катя и Юля Минаевы, дочки академика

Глава 7. Дети выросли

Глава 7. Дети выросли Это было в Октябрьские праздники. Как обычно, Игорь в праздничные дни приезжал на несколько дней домой. Учился в это время он на четвертом курсе.Приехал и на этот раз, но вскоре уехал. Его беспокоила судьба одной девушки их института, которая собиралась

Глава пятая

Глава пятая 1Уже почти стемнело, когда фургон добрался до Афин и свернул с шоссе. Психиатрическая клиника представляла собой комплекс зданий викторианской эпохи на покрытой снегом возвышенности, с которой открывался вид на Университет штата Огайо. Когда машина

Глава пятая

Глава пятая Консюмеризм — в массы В 1990 году у Олега Комаровского было все: собственная фирма, брокерское место на бирже, доходы, позволявшие содержать пятерых сотрудников и инвестировать деньги в безумный прожект — бартерную биржу. Кроме того, он обладал

Глава пятая

Глава пятая 1Завод № 18 со своими смежниками, превзойдя в мае 1942 года максимальную воронежскую выдачу штурмовиков, продолжал неуклонно наращивать темпы их строительства. Так же успешно действовали и другие заводы, строившие «илы».Во второй половине 1942 года переходящее

Читать еще:  Какова россия в стихах блока

От двух до пяти

Содержание
От автора
Глава первая. Детский язык
I. Прислушиваюсь
II. Подражание и творчество
III. «Народная этимология»
IV. Действенность
V. Завоевание грамматики
VI. Анализ языкового наследия взрослых
VII. Разоблачение штампов
VIII. Маскировка неведения
IX. Ложное истолкование слов
X. Детская речь и народ
XI. Воспитание речи
Глава вторая. Неутомимый исследователь
I. Поиски закономерностей
II. Полуверие
III. «Сто тысяч почему»
IV. Дети о рождении
V. Ненависть к почали
VI. Дети о смерти
VII. Новая эпоха и дети
VIII. Слезы и хитрости
IX. Продолжаю прислушиваться
Глава третья. Борьба за сказку
I. Разговор о Мюнхаузене. 1929
II. «Акулов не бывает!»
III. Пора бы поумнеть! 1934
IV. И опять о Мюнхаузене. 1936
V. Обывательские методы критики. 1956
VI. «Противоестественно, чтобы…» 1960
Глава четвертая. Лепые нелепицы
I. Письмо
II. Тимошка на кошке
III. Тяготение ребенка к перевертышам
IV. Педагогическая ценность перевертышей
V. Предки их врагов и гонителей
Глава пятая. Как дети слагают стихи
I. Влечение к рифме
II. Стиховые подхваты
III. Па и Ма
IV. Первые стихи
V. О стиховом воспитании
VI. Экикики и не экикики
VII. Еще о стиховом воспитании
VIII. Прежде и теперь
Глава шестая. Заповеди для детских поэтов
I. Учиться у народа. — Учиться у детей
II. Образность и действенность
III. Музыка
IV. Рифмы. — Структура стихов
V. Отказ от эпитетов. — Ритмика
VI. Игровые стихи
VII. Последние заповеди
Примечания
ПРАВНУЧКЕ МАШЕНЬКЕ
ЛЮБЯЩИЙ ПРАДЕД.
ОТ АВТОРА
Это было давно. Я жил на даче у самого моря. Перед моими окнами на горячем песке Сестрорецкого пляжа копошилось несметное количество малых детей под надзором бабушек и нянек. Я только что оправился после долгой болезни и по предписанию врача был обречен на безделье. Слоняясь с утра до вечера по чудесному пляжу, я вскоре сблизился со всей детворой, да и она привыкла ко мне. Мы строили из песка неприступные крепости, спускали на воду бумажные флоты.
Вокруг меня, ни на миг не смолкая, слышалась звонкая детская речь. На первых порах она просто забавляла меня, но мало-помалу я пришел к убеждению, что, прекрасная сама по себе, она имеет высокую научную ценность, так как, исследуя ее, мы тем самым вскрываем причудливые закономерности детского мышления, детской психики.
С тех пор прошло лет сорок — даже больше. В течение всего этого долгого срока я ни разу не расставался с детьми: сначала мне представилась возможность наблюдать духовное развитие своих собственных малолетних детей, а потом — своих внуков и — многочисленных правнуков.
И все же я не мог бы написать эту книгу, если бы не дружная помощь читателей. Уже много лет из недели в неделю, из месяца в месяц почтальоны приносят мне множество писем, где бабки, матери, деды, отцы малышей сообщают свои наблюдения над ними, над их поступками, играми, разговорами, песнями. Пишут домашние хозяйки, пенсионеры, спортсмены, рабочие, инвалиды, военные, актеры, дипломаты, художники, инженеры, зоотехники, воспитатели детских садов, — и можно себе представить, с каким интересом (и с какой благодарностью!) я вчитываюсь в эти драгоценные письма. Если бы я мог обнародовать весь имеющийся у меня материал, собранный в течение сорока с чем-то лет, получилось бы по крайней мере десять — двенадцать томов.
Как и всякий фольклорист-собиратель, заинтересованный в научной достоверности своего материала, я считаю себя обязанным документировать каждое детское слово, каждую детскую фразу, сообщенную мне в этих письмах, и очень жалею, что отсутствие места не дает мне возможности назвать по именам всех друзей моей книги, делящихся со мною своими наблюдениями, мыслями, сведениями.
Но я бережно сохраняю все письма, так что почти у каждого речения детей, приводимого мною на этих страницах, есть паспорт…
Широкие читательские массы отнеслись к моей книге с горячим сочувствием. Достаточно сказать, что в одном только 1958 году книга вышла в двух разных издательствах в количестве 400 000 экземпляров и в течение нескольких дней разошлась вся без остатка: так жадно стремятся советские люди изучить и осмыслить все еще мало изученную психику своих Игорей, Володей, Наташ и Светлан.
Это налагает на меня большую ответственность. Поэтому для каждого нового издания книги я перечитываю снова и снова весь текст, всякий раз исправляя и дополняя его.
Глава первая
ДЕТСКИЙ ЯЗЫК
…Но всех чудес прекрасных на земле
Чудесней слово первое ребенка.
Петр Семынин
I. ПРИСЛУШИВАЮСЬ
Когда Ляле было два с половиной года, какой-то незнакомый спросил ее в шутку:
— Ты хотела бы быть моей дочкой?
Она ответила ему величаво:
— Я мамина и больше никовойная.
Однажды мы гуляли с ней по взморью, и она впервые в жизни увидела вдали пароход.
— Мама, мама, паровоз купается! — пылко закричала она.
Милая детская речь! Никогда не устану ей радоваться. С большим удовольствием подслушал я такой диалог:
— Мне сам папа сказал…
— Мне сама мама сказала…
— Но ведь папа самее мамы… Папа гораздо самее.
Было приятно узнавать от детей, что у лысого голова босиком, что от мятных лепешек во рту сквознячок, что женщина-дворник — дворняжка.
И весело мне было услышать, как трехлетняя спящая девочка внезапно пробормотала во сне:
— Мама, закрой мою заднюю ногу!
И очень забавляли меня такие, например, детские речения и возгласы, подслушанные в разное время:
— Папа, смотри, как твои брюки нахмурились!
— Бабушка! Ты моя лучшая любовница!
— Ой, мама, какие у тебя толстопузые ноги!
— Наша бабуля зарезала зимою гусей, чтоб они не простудились.
— Мама, как мне жалко лошадок, что они не могут в носу ковырять.
— Бабушка, ты умрешь?
— Умру.
— Тебя в яму закопают?
— Закопают.
— Глубоко?
— Глубоко.
— Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!
Жорж разрезал лопаткой дождевого червя пополам.
— Зачем ты это сделал?
— Червячку было скучно. Теперь их два. Им стало веселее.
Старуха рассказала четырехлетнему внуку о страданиях Иисуса Христа: прибили боженьку гвоздями к кресту, а боженька, несмотря на гвозди, воскрес и вознесся.
— Надо было винтиками! — посочувствовал внук.
Дедушка признался, что не умеет пеленать новорожденных.
— А как же ты пеленал бабушку, когда она была маленькая?
Девочке четырех с половиною лет прочли «Сказку о рыбаке и рыбке».
— Вот глупый старик, — возмутилась она, — просил у рыбки то новый дом, то новое корыто. Попросил бы сразу новую старуху.
— Как ты смеешь драться?
— Ах, мамочка, что же мне делать, если драка так и лезет из меня!
— Няня, что это за рай за такой?
— А это где яблоки, груши, апельсины, черешни…
— Понимаю: рай — это компот.
— Тетя, вы за тысячу рублей съели бы дохлую кошку?
Басом:
— Баба мылом морду моет!
— У бабы не морда, у бабы лицо.
Пошла поглядела опять.
— Нет, все-таки немножечко морда.
— Мама, я такая распутница!
И показала веревочку, которую удалось ей распутать.
— Жил-был пастух, его звали Макар. И была у него дочь Макарона.
— Ой, мама, какая прелестная гадость!
— Ну, Нюра, довольно, не плачь!
— Я плачу не тебе, а тете Симе.
— Вы и шишку польете?
— Да.
— Чтобы выросли шишенята?
Окончание «ята» мы, взрослые, присваиваем только живым существам: ягнята, поросята и проч. Но так как для детей и неживое живо, они пользуются этим окончанием чаще, чем мы, и от них всегда можно слышать:
— Папа, смотри, какие вагонята хорошенькие!
Сережа двух с половиною лет впервые увидел костер, прыщущий яркими искрами, захлопал в ладоши и крикнул:
— Огонь и огонята! Огонь и огонята!
Увидел картину с изображением мадонны:
— Мадонна с мадонёнком.
— Ой, дедуля, киска чихнула!
— Почему же ты, Леночка, не сказала кошке: на здоровье?
— А кто мне скажет спасибо?
Философия искусства:
— Я так много пою, что комната делается большая, красивая…
— В Анапе жарко, как сесть на примус.
— Ты же видишь: я вся босая!
— Я встану так рано, что еще поздно будет.
— Не туши огонь, а то спать не видать!
Мурка:
— Послушай, папа, фантазительный рассказ: жила-была лошадь, ее звали лягавая… Но потом ее переназвали, потому что она никого не лягала…
Рисует цветы, а вокруг три десятка точек.
— Что это? Мухи?
— Нет, запах от цветов.
— Обо что ты оцарапался?
— Об кошку.
Ночью будит усталую мать:
— Мама, мама, если добрый лев встретит знакомую жирафу, он ее съест или нет?
— Какой ты страшный спун! Чтобы сейчас было встато!
Лялечку побрызгали духами:
Я вся такая пахлая,
Я вся такая духлая.
И вертится у зеркала.
— Я, мамочка, красавлюсь!
— Когда же вы со мной поиграете? Папа с работы — и сейчас же за книгу. А мама — барыня какая! — сразу стирать начала.
Все семейство поджидало почтальона. И вот он появился у самой калитки. Варя, двух с половиной лет, первая заметила его.
— Почтаник, почтаник идет! — радостно возвестила она.
Хвастают, сидя рядом на стульчиках:
— Моя бабушка ругается все: черт, черт, черт, черт.
— А моя бабушка все ругается: гошподи, гошподи, гошподи, гошподи!
Юра с гордостью думал, что у него самая толстая няня. Вдруг на прогулке в парке он встретил еще более толстую.
— Эта тетя заднее тебя, — укоризненно сказал он своей няне.
Замечательное детское слово услышал я когда-то на даче под Питером в один пасмурный майский день. Я зажег для детей костер. Издали солидно подползла двухлетняя соседская девочка:
— Это всехный огонь?
— Всехный, всехный! Подходи, не бойся!
Слово показалось мне таким выразительным, что в первую минуту я, помнится, был готов пожалеть, почему оно не сделалось «всехным», не вошло во «всехный» обиход и не вытеснило нашего «взрослого» слова «всеобщий».
Я как вижу уличный плакат:
ВСЕХНАЯ РАБОТА НА ВСЕХНОЙ ЗЕМЛЕ
ВО ИМЯ ВСЕХНОГО СЧАСТЬЯ!
Так же велика выразительность детского слова сердитки. Трехлетняя Таня, увидев морщинки на лбу у отца, указала на них пальцем и сказала:
— Я не хочу, чтобы у тебя были сердитки!
И что может быть экспрессивнее отличного детского слова смеяние, означающего многократный и длительный смех.
— Мне аж кисло во рту стало от баловства, от смеяния.
Трехлетняя Ната:
— Спой мне, мама, баюльную песню!
«Баюльная песня» (от глагола «баюкать») — превосходное, звучное слово, более понятное детям, чем «колыбельная песня», так как в современном быту колыбели давно уже сделались редкостью.
Повторяю: вначале эти речения детей казались мне просто забавными, но мало-помалу для меня, благодаря им, уяснились многие высокие качества детского разума.
II. ПОДРАЖАНИЕ И ТВОРЧЕСТВО
ДЕТСКОЕ ЧУТЬЕ ЯЗЫКА
Если бы потребовалось наиболее наглядное, внятное для всех доказательство, что каждый малолетний ребенок есть величайший умственный труженик нашей планеты, достаточно было бы приглядеться возможно внимательнее к сложной системе тех методов, при помощи которых ему удается в такое изумительно короткое время овладеть своим родным языком, всеми оттенками его причудливых форм, всеми тонкостями его суффиксов, приставок и флексий.
Хотя это овладение речью происходит под непосредственным воздействием взрослых, все же оно кажется мне одним из величайших чудес детской психической жизни.
Раньше всего необходимо заметить, что у двухлетних и трехлетних детей такое сильное чутье языка, что создаваемые ими слова отнюдь не кажутся калеками или уродами речи, а, напротив, очень метки, изящны, естественны: и «сердитки», и «духлая», и «красавлюсь», и «всехный».
Сплошь и рядом случается, что ребенок изобретает слова, которые уже есть в языке, но неизвестны ни ему, ни окружающим.
На моих глазах один трехлетний в Крыму, в Коктебеле, выдумал слово пулять и пулял из своего крошечного ружья с утра до ночи, даже не подозревая о том, что это слово спокон веку существует на Дону, в Воронежской и Ярославской областях*. В известной повести Л.Пантелеева «Ленька Пантелеев» ярославская жительница несколько раз говорит: «Так и пуляют, так и пуляют!»
______________
* В.И.Даль, Толковый словарь живого великорусского языка, т. III, М. 1955, стр. 538. А.В.Миртов, Донской словарь, 1929, стр. 263.
Другой ребенок (трех с половиною лет) сам додумался до слова никчемный.

Как дети слагают стихи

Глава 5. Как дети слагают стихи — Стиховые подхваты — От двух до пяти — Чуковский Корней Иванович

Влечение к рифмованным звукам присуще в той или иной степени всем детям от двух до пяти: все они с удовольствием — можно даже сказать, с упоением — предаются длительным играм в созвучия. Трехлетняя Галя говорит, например, своей матери:

— Мама, скажи: Галюнчик.

Тогда мать говорит:

И так далее. Иногда эта рифмовая гимнастика длится десять — пятнадцать минут. Девочке она очень нравится, так как, очевидно, удовлетворяет насущной потребности ребячьего мозга. «Когда моя изобретательность кончается, — пишет мне Галина мать, — я перехожу на другое слово и говорю: Телефон. Галя говорит: Барматон. — Телефонище. — Барматонище и т.д.».

Аналогичная запись у Ф.Вигдоровой:

«Я говорю: Сашуля.

Саша отвечает: Мамуля.

Саша. Маменция, Марктвонция».

Замечательно, что каждому из этих рифмованных отзвуков ребенок всякий раз придает тот же ритм, какой он улавливает в только что услышанной фразе. Четырехлетняя Мурка мчалась на воображаемом коне и кричала:

А Лёня (немного постарше) тотчас же откликнулся четырехстопным хореем:

М.Л.Чудинова, воспитательница детского сада Фрунзенского района Москвы, сообщает:

«В старшей группе есть своеобразная игра: кто-либо из детей предлагает: «Давайте смешиться», и несколько человек начинают подбирать рифмы: «Мальчики — стаканчики», «Девочки — тарелочки», «Левочка веревочка», или просто придумывают бессмысленные сочетания слов, вроде «сундук-кундук-пундук», и чем бессмысленнее слово, тем дети громче хохочут»*.

* М.Л.Чудинова, Русские народные загадки, пословицы, поговорки. Сборник «Воспитатели детских домов о своей работе», М. 1948, стр. 292.

Читать еще:  Тютчев стихи как сердцу высказать себя

Недавно в журнале «Семья и школа» появилась статья М.Микулинской «Как мы развиваем мышление и речь сына», там говорится о том же:

«Славик не только знает много стихов, но и сам пробует «сочинять» их. Хотя его творчество еще весьма примитивно, все же в нем явно заметны чувства ритма и рифмы. Часто Славик спрашивает: «А так подходит?» — и произносит рифмованные слова или строчки («грелка — тарелка», «хорошо кушать — маму слушать» и др.). Иногда же под рифму он подбирает бессмысленный набор звуков и спрашивает:

— А так подходит: ложка — барабошка, стол — балол, попугай — дугагай?

Я объясняю, что хотя и подходит, но таких слов: «барабошка», «дугагай» и «балол» — в русском языке нет. Славик явно огорчен.

— А как же тогда? — чуть не со слезами спрашивает он.

Я подсказываю: «ложка — ножка», «попутан — угадай», «стол — козел». Лицо ребенка озаряет счастливая улыбка, он шепчет услышанные рифмы, стараясь их запомнить. Теперь он все реже произносит бессмысленные рифмы, а когда и произносит, сам смеется, зная, что говорит глупости»*.

* «Семья и школа», 1955, № 11, стр. 8.

Такие подхваты созвучий — всегда диалоги. Но нередко случается наблюдать одинокое самоуслаждение рифмами, когда ребенок изобретает созвучия без всяких партнеров. Л.Пожарицкая сообщила мне такой монолог пятилетнего Вовы:

Это разве ложка?

Это просто кошка.

Это разве печка?

Это просто свечка.

И так далее — очень долго — в том же роде.

И вот что сделала, например, со словом «молоко» Танечка Зенкевич, трех с половиною лет, когда ей понадобилось ввести его в стих:

Ешу кашу с молоком.

Ешу кашу с молокоми.

Четырехлетняя Светлана Гриншпун выкрикивала при прощании с матерью:

До свиданья, будь здорова,

Она почувствовала, что, если скажет «пионерское», ритм у нее выйдет хромой, и для спасения ритма в одну секунду изобрела «пионерчатое».

Эдда Кузьмина, четырех с половиною лет, пела стихи Маршака:

Мой веселый звонкий мяч,

Ты куда помчался вскачь?

Потом переделала первую строку на свой лад и мгновенно почувствовала, что вследствие трансформации первой строки нужно переделать и вторую. Таким образом, у нее получилось:

Мой веселый звонкий мячик,

Ты куда помчался вскачик?

Трехлетняя Ната Левина:

Кот под деревом сидит,

Кашу манную едит.

Ты вставаешь или нет?

Вставаешь — опять-таки жертва стихотворному ритму, так как девочка к этому времени в совершенстве усвоила форму встаешь.

Бойкий и смышленый Валерик, воспитывающийся в одном из детских садов Ленинграда, обладает способностью говорить наподобие раешника «в рифму», и замечательно, каким радостным смехом окружающая его детвора встречает чуть не каждую рифму, которой он щеголяет в разговоре.

Это очень верно отмечено в записках воспитательницы О.Н.Колумбилой.

«Дети, — записала она, — играют в фанты, и Гарик спрашивает Валерика:

— Что же хочешь ты купить?

Валерик. Хочу купить мишке тапы и надеть ему на лапы. (Дети, наблюдавшие за ходом игры, смеются.)

Гарик. Тапы — так не говорят, надо сказать: тапочки, тапки или туфли, сандалии.

Валерик. Хорошо. Покупаю мишке тапочки и надеваю ему на лапочки. (Дети снова смеются.)

Смех повторяется снова, когда Валерик по ходу игры говорит:

А еще хочу купить машину

И посадить мишку в кабину»*.

* «Дошкольное воспитание», 1955, № 4, стр. 20.

Подобных примеров можно привести очень много, ибо коллективам детей рифма еще более мила, чем тому или иному ребенку в отдельности.

Годовалые дети — те, кого прежде называли младенцами, — пользуются рифмой не для игры, не для украшения речи, но исключительно для ее облегчения.

При неразвитом голосовом аппарате младенцу значительно легче произносить схожие звуки, чем разные. Легче, например, сказать «покочи ночи», чем «покойной ночи». Оттого — чем меньше ребенок, чем хуже владеет он речью, тем сильнее его тяготение к рифме.

Это звучит парадоксом, но это подтверждается огромным количеством фактов.

Когда перебираешь дневники матерей и отцов, записывающих речи младенцев, убеждаешься, что это именно так. В дневниках непременно наталкиваешься на такую приблизительно запись через год или полтора после рождения ребенка:

«Без умолку болтает всякий рифмованный вздор. Целыми часами твердит какие-то нелепые созвучия, не имеющие смысла: аля, валя, даля, маля».

Когда Коле Шилову было тринадцать месяцев, его мать записала о нем в дневнике:

«. Любит рифму. Говорит: маим, паим, баим».

И через полтора месяца опять:

. «Говорит какое-то пана, папана, амана, бабана. «

И еще через два месяца:

«. Выдумал ряд слов с одинаковыми окончаниями: манька, банька, панька. Или: небальча, вальча, мальча, тальча. Или: папти, бапти. «

«. Иногда старается говорить в рифму: бабка, тяпка. «

«. Подбирает иногда рифму и, которая ему нравится, повторяет много раз: базя — мазя, баня — маня и т.д.».

«. Когда расшалится, говорит в рифму ничего не значащие слова»*.

* В.А.Рыбникова-Шилова, Мой дневник, Орел, 1923, стр. 58, 76, 84, 98, 118, 120. Запись на стр. 84, кажется, искажена опечатками. Я восстанавливаю ее наугад.

Виноградова записала о своей трехлетней Ирине:

«Последние дни стала петь песенки без слов, случайный подбор слогов, которые только взбредут в голову»*.

* Цитирую по книге Н.А.Рыбников, Словарь русского ребенка, М.-Л. 1928, стр. 56.

Рыбникова о своем двухлетнем Аде:

«Подолгу болтает набор слов: ванька, ганька, манька»*.

* Цитирую по книге Н.А.Рыбников, Словарь русского ребенка, М.-Л. 1928, стр. 72.

В моем дневнике о двухлетней Мурке:

«Каждый день приходит ко мне, садится на чемодан и, раскачиваясь, начинает рифмовать нараспев:

Кунда, мунда, карамунда,

Дунда, бунда, парамун.

Это продолжается около часа».

Таких цитат можно привести без конца.

Рифмотворство в двухлетнем возрасте — неизбежный этап нашего языкового развития.

Ненормальны или больны те младенцы, которые не проделывают таких языковых экзерсисов.

Это именно экзерсисы, и трудно придумать более рациональную систему упражнения в фонетике, чем такое многократное повторение всевозможных звуковых вариаций.

Путем величайших (хотя и незаметных) усилий ребенок к двухлетнему возрасту овладел почти всеми звуками своего родного языка, но эти звуки все еще туго даются ему, и вот для того, чтобы научиться управлять ими по своей воле, он произносит их снова и снова, причем ради экономии сил (конечно, не сознавая этого) в каждом новом звукосочетании изменяет один только звук, и все остальные сохраняет нетронутыми, отчего и получается рифма.

Таким образом, рифма есть, так сказать, побочный продукт этой неутомимой работы ребенка над своим голосовым аппаратом, и продукт чрезвычайно полезный: благодаря ему тяжелая работа ощущается ребенком как игра.

Но не следует думать, что рифмованные «свисты и щебеты» двухлетних детей есть самая первоначальная форма детского стихотворства. Нет, еще раньше, еще в колыбели, еще не научась говорить, ребенок восьми или девяти месяцев уже услаждается ритмическим лепетом, многократно повторяя какой-нибудь полюбившийся звук.

Не об этом ли младенческом лепете мы читаем в стихах Бориса Пастернака:

Так начинают. Года в два

От мамки рвутся в тьму мелодий,

Щебечут, свищут — а слова

Являются о третьем годе.

Так открываются, паря

Поверх плетней, где быть домам бы,

Внезапные, как вздох, моря,

Так будут начинаться ямбы,

Так начинают жить стихом.

В стихи Пастернака, мне кажется, необходимо внести небольшой корректив. В них сказано, будто дети только «года в два от мамки рвутся в тьму мелодий». Между тем это происходит значительно раньше. Правильнее было бы сказать:

Так начинают жизнь стихом,

потому что в начале жизни мы все — стихотворцы и лишь потом постепенно научаемся говорить прозой.

Самой структурой своего лепета младенцы предрасположены и, так сказать, принуждены к стихотворству. Уже слово «мама» по симметричному расположению звуков есть как бы прообраз рифмы. Огромное большинство детских слов построено именно по этому принципу: бо-бо, бай-бай, ку-ку, па-па, дя-дя, ба-ба, ня-ня и т.д., у всех у них такая двойная конструкция, причем вторая часть каждого слова является точным повторением первой. Эти звукосочетания заимствованы взрослыми из детского лепета и, получив от взрослых определенный смысл, снова предоставлены детям, но вначале для каждого ребенка это были просто самоцельные звуки, многократное произнесение которых доставляло ему бескорыстную радость*.

* Когда, например, девятимесячный Коля Шилов стал бессмысленно повторять слово «мама» — без всякого отношения к кому бы то ни было, — его бабушка помогла ему осмыслить это слово, указывая всякий раз на маму. «Но, — читаем в дневнике его матери, — как ни учит его бабушка, где мама, он пока еще не знает. и, как попугай, твердит «мама» (В.А.Рыбникова-Шилова, Мой дневник, Орел, 1923, стр. 43).

Замечательно, что в этих экзерсисах преобладает женская рифма. Почти семьдесят процентов изученных мною рифмованных слов, произносимых детьми до двухлетнего возраста, имеют ударение на втором слоге от конца. Дактилические окончания почти никогда не встречаются. Дочь моя Мура на третьем году своей жизни начала упиваться такими созвучиями:

Биля, биля, унага, унаваляя.

Биля, биля, унага, унаваляя.

Раньше этого возраста дактилические окончания были ей недоступны.

А дактилические рифмы приходят к ребенку еще позднее. Лишь в четырехлетнем возрасте Саша Менчинский мог сообщить своей матери:

«- Мама, я придумал рифму: «Каретно-Садовая — здоровая»*.

* Н.А.Менчинская, Развитие психики ребенка. Дневник матери, М. 1957, стр. 134.

Но сейчас я говорю не о стихах, а исключительно о рифмованных звуках. Зачатки этих звуков наблюдаются уже в младенческом лепете. О них есть последовательная запись у Павловой: когда ее Адику было семь месяцев и одиннадцать дней, он стал повторять много раз: гра-гра-ба-ба-ба. Через пять дней он затянул: аб-лям-лям-ба. Еще через две недели тянет без перерыва: дай-дай-пр-пр-пр. На двенадцатом месяце он уже организовал эти звуки в хорей:

Через три недели у него появились и другие хореи: например, ня-ня-ня. Из этого материала на втором году жизни у него создалось много двухсложных слов, уже санкционированных взрослыми, например: ки-ки — кошка, тук-тук пароход, цо-цо — извозчик, ням-ням — еда, там-там — музыка и т.д.*.

* А.Д.Павлова, Дневник матери. Записки о развитии ребенка от рождения до шести с половиною лет, М. 1924, стр. 27-59.

Каждое такое «ням-ням» является по существу прарифмой. Таким образом, уже в лепоте семимесячных детей можно заметить зачатки рифмованной речи.

Сперва, как мы видели, рифма возникает у детей поневоле: такова структура их лепета. Без созвучий они не могут обойтись. «Батя, ватя, матя, сатя» — это просто легче сказать, так как в каждом из этих слов изменяется лишь один-единственный звук, прочие же можно повторять по инерции.

Но именно поэтому «батя» и «ватя» не являют собою стиха, ибо подлинный стих начинается там, где кончается автоматическое произнесение звуков и начинается смысл.

От двух до пяти :: Чуковский Корней Иванович

Страница: 1 из 160
Размер шрифта / +
Цвет теста
Цвет фона
скрыть

От двух до пяти

Корней Иванович Чуковский

От двух до пяти

Глава первая. Детский язык

II. Подражание и творчество

III. «Народная этимология»

V. Завоевание грамматики

VI. Анализ языкового наследия взрослых

VII. Разоблачение штампов

VIII. Маскировка неведения

IX. Ложное истолкование слов

X. Детская речь и народ

XI. Воспитание речи

Глава вторая. Неутомимый исследователь

I. Поиски закономерностей

III. «Сто тысяч почему»

IV. Дети о рождении

V. Ненависть к почали

VI. Дети о смерти

VII. Новая эпоха и дети

VIII. Слезы и хитрости

IX. Продолжаю прислушиваться

Глава третья. Борьба за сказку

I. Разговор о Мюнхаузене. 1929

II. «Акулов не бывает!»

III. Пора бы поумнеть! 1934

IV. И опять о Мюнхаузене. 1936

V. Обывательские методы критики. 1956

VI. «Противоестественно, чтобы. » 1960

Глава четвертая. Лепые нелепицы

II. Тимошка на кошке

III. Тяготение ребенка к перевертышам

IV. Педагогическая ценность перевертышей

V. Предки их врагов и гонителей

Глава пятая. Как дети слагают стихи

I. Влечение к рифме

II. Стиховые подхваты

IV. Первые стихи

V. О стиховом воспитании

VI. Экикики и не экикики

VII. Еще о стиховом воспитании

VIII. Прежде и теперь

Глава шестая. Заповеди для детских поэтов

I. Учиться у народа. — Учиться у детей

II. Образность и действенность

IV. Рифмы. — Структура стихов

V. Отказ от эпитетов. — Ритмика

VI. Игровые стихи

VII. Последние заповеди

Это было давно. Я жил на даче у самого моря. Перед моими окнами на горячем песке Сестрорецкого пляжа копошилось несметное количество малых детей под надзором бабушек и нянек. Я только что оправился после долгой болезни и по предписанию врача был обречен на безделье. Слоняясь с утра до вечера по чудесному пляжу, я вскоре сблизился со всей детворой, да и она привыкла ко мне. Мы строили из песка неприступные крепости, спускали на воду бумажные флоты.

Вокруг меня, ни на миг не смолкая, слышалась звонкая детская речь. На первых порах она просто забавляла меня, но мало-помалу я пришел к убеждению, что, прекрасная сама по себе, она имеет высокую научную ценность, так как, исследуя ее, мы тем самым вскрываем причудливые закономерности детского мышления, детской психики.

С тех пор прошло лет сорок — даже больше. В течение всего этого долгого срока я ни разу не расставался с детьми: сначала мне представилась возможность наблюдать духовное развитие своих собственных малолетних детей, а потом — своих внуков и — многочисленных правнуков.

И все же я не мог бы написать эту книгу, если бы не дружная помощь читателей. Уже много лет из недели в неделю, из месяца в месяц почтальоны приносят мне множество писем, где бабки, матери, деды, отцы малышей сообщают свои наблюдения над ними, над их поступками, играми, разговорами, песнями. Пишут домашние хозяйки, пенсионеры, спортсмены, рабочие, инвалиды, военные, актеры, дипломаты, художники, инженеры, зоотехники, воспитатели детских садов, — и можно себе представить, с каким интересом (и с какой благодарностью!) я вчитываюсь в эти драгоценные письма. Если бы я мог обнародовать весь имеющийся у меня материал, собранный в течение сорока с чем-то лет, получилось бы по крайней мере десять — двенадцать томов.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector