1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как кушнер пишущий стихи

Как кушнер пишущий стихи

ДЕЛАЙ КАК Я (Александр Иванов на стихи Александра Кушнера)
Когда, смахнув с плеча пиджак,
Ложишься навзничь на лужок, —
Ты поступаешь, как Жан-Жак,
Философ, дующий в рожок.
Александр Кушнер

Когда пьешь кофе натощак
И забываешь о еде,
Ты поступаешь, как Бальзак,
Который Оноре и де.

Когда в тебе бурлит сарказм
И ты от гнева возбужден,
Ты просто вылитый Эразм,
Что в Роттердаме был рожден.

Когда, освободясь от брюк,
Ложишься навзничь на диван,
То поступаешь ты, мой друг,
Как мсье Гюи де Мопассан.

Когда ты вечером один
И с чаем кушаешь безе,
Ты Салтыков тире Щедрин
И плюс Щедрин тире Визе.

Когда ж, допустим, твой стишок
Изящной полон чепухи,
То поступаешь ты, дружок,
Как Кушнер, пишущий стихи.

Комментариев нет

Похожие цитаты

Женское сердце — это Вам не ромашка. Нельзя отрывать лепестки. Женское сердце — не разделишь на части. И не порвёшь на куски. Женское сердце — болит и страдает. Адская боль обжигает внутри. Женское сердце — от обиды рыдает. И в одиночестве часто грустит. Женское сердце — предчувствует много. И радость и горе и даже беду. Женское сердце — как путник в дороге. Пока оно бьётся — всегда на ходу!

Позвольте вам представиться: штиблет.
Хозяин мой во мне ходил по свету.
Мне табурет сказал, что он поэт,
Но вряд ли можно верить табурету.

Для табурета, в общем, все равны,
Он в смысле кругозора ограничен,
Людей он знает с худшей стороны,
Поэтому и столь пессимистичен.

Хозяин мой во мне встречал рассвет,
По лужам шел по случаю ненастья,
И вдруг зарифмовал «рассвет» — «штиблет»,
Признаться, я был вне себя от счастья!
… показать весь текст …

Пародия Александра Иванова на стихи Александра Кушнера. В назидание современным мастерам рифмованной чепухи. По большей части вовсе не изящной —-«Делай , как я —-» Когда , смахнув с плеча пиджак , Ложишься навзничь на лужок, — Ты поступаешь , как Жан-Жак , Философ , дующий в рожок. ( Александр Кушнер) — « Когда пьешь кофе натощак И забываешь о еде , Ты поступаешь , как Бальзак , Который Оноре и де. Когда в тебе бурлит сарказм И ты от гнева возбужден , Ты просто вылитый Эразм , Что в Роттердаме был рожден. Когда , освободясь от брюк , Ложишься навзничь на диван , То поступаешь ты , мой друг , Как мсье Гюи де Мопассан. Когда ты вечером один И с чаем кушаешь безе , Ты Салтыков тире Щедрин И плюс Щедрин тире Бизе. Когда ж , допустим , твой стишок Изящной полон чепухи , То поступаешь ты , дружок , Как Кушнер , пишущий стихи».

Александр Иванов — Пегас — не роскошь (литературные пародии)

  • 60
  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • 5

Александр Иванов — Пегас — не роскошь (литературные пародии) краткое содержание

1.0 — создание файла

Пегас — не роскошь (литературные пародии) — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

Когда пьешь кофе натощак
И забываешь о еде,
Ты поступаешь как Бальзак,
Который Оноре и де.

Когда в тебе бурлит сарказм
И ты от гнева возбужден,
Ты просто вылитый Эразм,
Что в Роттердаме был рожден.

Когда, освободясь от брюк,
Ложишься навзничь на диван,
То поступаешь ты, мой друг,
Как мсье Гюи де Моппасан.

Когда ты вечером один
И с чаем кушаешь безе,
Ты Салтыков тире Щедрин
И плюс Щедрин тире Бизе.

Когда ж, допустим, твой стишок
Изящной полон чепухи,
То поступаешь ты, дружок,
Как Кушнер, пишущий стихи.

Смотрел сегодня танец живота.
Красивая девчонка, да не та,
Что спать не даст одной короткой фразой.
Восточная красавица, прости.
Восточная красавица, пусти
К непляшущей, к нездешней, к светлоглазой.

В далекой экзотической стране,
Где все принципиально чуждо мне,
Но кое-что достойно уваженья,
Смотрел сегодня танец живота.
Живот хорош, но в общем — срамота.
Сплошное, я считаю, разложенье!

Не отведя пылавшего лица,
Я этот ужас вынес до конца,
Чуть шевеля сведенными губами:
Восточная красавица, зачем
Ты свой живот показываешь всем?!
С тобой бы нам потолковать на БАМе.

Восточная красотка хороша!
Но кровью облилась моя душа,
Ведь так недалеко и до конфуза.
Халат взяла бы или хоть пальто,
А то нагая. Это же не то,
Что греет сердце члена профсоюза!

Восточная красавица, прости,
Но я хотел бы для тебя найти
Достойное эпохи нашей дело.
Чтоб ты смогла познать любовь и труд,
Но я боюсь, что этот факт сочтут
Вмешательством во внутреннее тело.

Всю ночь себя четвертовал
И вновь родился утром.
Бескомпромиссно — твердым стал
И молчаливо-мудрым.

Всю ночь себя колесовал,
Расстреливал и вешал.
Я так себя разрисовал,
Что утром сам опешил.

Зато когда наутро встал
— Совсем другое дело!
Душою за ночь мягким стал,
А тело — затвердело.

Молчанье гордое храня,
Я сел на одеяло.
Бескомпромиссностью меня
Обратно обуяло!

И — дальше больше! -Мудрость вдруг
Во мне заговорила.
И снова ахнули вокруг:
— А вот и наш мудрило!

Мне рано, ребята, в Европы
Дороги и трассы торить.

Мне рано в Европы, ребята,
Меня не зови, Лиссабон.
Мне ехать еще рановато
В Мадрид, Копенгаген и Бонн.

Билет уж заранее куплен
В деревню, где буду бродить.
Не сетуйте, Лондон и Дублин,
Придется уж вам погодить.

Мужайся, красавица Вена,
Боюсь, мы не свидимся, Киль.
Ведь мне, говоря откровенно,
Милей вологодская пыль.

Не ждите, альпийские горы,
Не хнычьте, меня не виня.
Какие поди разговоры
В Европах идут про меня!

Смеются Женева и Канны,
От смеха Афины в слезах:
— Мадам, вам действительно рано,
Сидите в своих Вологдах.

Нет, жив Дантес.
Он жив опасно,
Жив
Вплоть до нынешнего дня.
Ежеминутно,
Ежечасно
Он может выстрелить в меня.

Санкт-Петербург взволнован очень.
Разгул царизма.
Мрак и тлен.
Печален, хмур и озабочен
Барон Луи де Геккерен.
Он молвит сыну осторожно:
— Зачем нам Пушкин?
Видит бог,
Стреляться с кем угодно можно,
Ты в Доризо стрельни,
Сынок!
— С улыбкой грустной бесконечно.
Дантес
Взирает на него.

Конечно,
Какая разница,
В кого.
— Но вдруг
Лицо его скривилось
И прошептал он
Как во сне:
— Но кто тогда,
Скажи на милость,
Хоть словом
Вспомнит обо мне.

Бесконечными веками
— Есть на то причина
— Разговаривал руками
Любящий мужчина.

Повстречался мне нежданно
И лишил покоя.
И что я ему желанна,
Показал рукою.

Читать еще:  О вы которых ожидает отечество от недр своих стих

Молча я взглянула страстно,
Слова не сказала
И рукой, что я согласна
Тут же показала.

Образец любовной страсти
Нами был показан.
Разговор влюбленным, к счастью,
Противопоказан.

А потом горела лампа,
Молча мы курили,
Молча думали:» и ладно,
И поговорили. «

Так вот счастье и куется
Издавна, веками.
Всем же только остается
Развести руками.

Жизнь коротка. Бессмертье дерзновенно.
Сжигает осень тысячи палитр.
И, раздвигая мир, скала Шопена
Во мне самой торжественно парит.

Здоровье ухудшалось постепенно,
Районный врач подозревал гастрит.
Но оказалось, что скала Шопена
Во мне самой торжественно парит.

Ночами я особенно в ударе,
Волшебный скрип я издаю во сне;
Но это просто скрипка Страдивари
Сама собой пиликает во мне.

И без того был организм издерган,
В глазах темно, и в голове туман.
И вот уже во мне не просто орган
— Нашли собора Домского орган!

Потом нашли палитру Модильяни,
Елисавет Петровны канапе,
Подтяжки Фета, галстук Мастрояни,
Автограф Евтушенко и т. п.

Врачи ломали головы. Однако
Рентгеноснимок тайну выдает:
Представьте, что во мне сидит собака
Качалова! И лапу подает!

Непросто изучить мою натуру,
Зато теперь я обучаю всласть,
Во-первых, как войти в литературу
И, во-вторых, — в историю попасть.

Спит острословья кот.
Спит выдумки жираф.
Удачи спит удод.
Усталости удав.

Поэзия простых вещей: разбираемся в творчестве Александра Кушнера

Однажды Бродский сказал об Александре Кушнере: «Для поэта его масштаба нет необходимости украшать свою комнату портретами Пушкина или Анненского. Если можно говорить о нормативной поэтической русской речи – мы будем всегда говорить об Александре Кушнере». Как лирика выдающегося поэта строится им без капли эпигонства и почему его произведения для взрослых и детей уже стали классикой, со школьниками «Сириуса» разбиралась почетный работник общего образования, учитель русского языка и литературы Президентского физико-математического лицея № 239 Санкт-Петербурга Любовь Сердакова.

Творчество Александра Кушнера – заметнейшее явление в новейшей русской поэзии. В своей книге «Быть при тексте» один из самых ярких литературных критиков нового поколения Константин Комаров написал, что Кушнер существует в нашем сознании как поэт, проявляющий «вечное в вещном». По-другому его творчество можно назвать поэтикой предметности, когда простые предметы быта становятся проводниками в пространство вечности, а все высокие материи, напротив, могут «одомашниваться».

«В этомособая поэзия, поэзия мелочей, – объясняет Любовь Сердакова . – Например, у Пушкина есть стихи к чернильнице, Чехов брался написать рассказ о пепельнице. Кушнер тоже берет одну живую деталь и через малое говорит о большом, каждая мелочь у него наполнена самым глубинным смыслом».

Например, в своем стихотворении «Сахарница» (Как вещь живет без вас, скучает ли? // Нисколько! Среди иных людей, во времени ином, // Я видел, что она, как пушкинская Ольга, // Умершим не верна, родной забыла дом) поэт ведет разговор о памяти и преодолении смерти, забвения. «Сахарница» Кушнера – дань памяти Лидии Гинзбург.

В литературном сообществе Лидию Гинзбург называют тихим феноменом российской культуры. Ее имя было известно лишь филологам, изучавшим ее исследования «О лирике» и «Психологической прозе». Наибольшую известность писательнице и литературоведу принесла работа «Человек за письменным столом» – очерки-воспоминания об Ахматовой, Багрицком, Заболоцком, Олейникове, Эйхенбауме, а также цикл записей и эссе.

Предметность, «вещность» поэзии у Кушнера – одно из важных, как говорит сам поэт, обретений, например, «отличающих Мандельштама, Ахматову, Пастернака от их предшественников».

«Отсюда становится очень понятным его высказывание «. Поэзия, следи за пустяком, сперва за пустяком, потом за смыслом»» – говорит педагог.

Продолжая традиции стихов о вещах, Кушнер отмечает: «Пустяк, какая-нибудь безделица, запах, напев выступают как накопители впечатления; «пустяк» генерирует «смысл», когда-то вложенный в него душевным событием». То есть поэзия Кушнера способна превратить «пустяк» не просто в памятку или примету, а в устойчивый лирический знак.

Традиция писать стихи о вещах затрагивает творчество многих поэтов. Лермонтов проносил ее в строках о кинжале и ветке Палестины, Цветаева – в стихах о своем столе, Пастернак – о фотокарточке любимой. Кузмин и вовсе посвятил стихи загадочной вещице («Добрые чувства побеждают время и пространство. »), Садовский – самовару.

О предметности в творчестве русских поэтов Кушнер говорит и в этих стихах: Мандельштам приедет с шубой // А Кузмин с той самой шапкой // Фет тяжелый, толстогубый // К нам придет с цветов охапкой // Старый Вяземский – с халатом // Кое-кто придет с плакатом // Пастернак придет со стулом // И Ахматова с перчаткой // Блок, отравленный загулом // Принесет нам плащ украдкой // Кто с бокалом, кто с кинжалом // Или веткой Палестины // Сами знаете, пожалуй // Кто – часы, кто – в кубках вины // Лишь в безумствах и в угаре // Кое-кто из символистов // Ничего нам не подарит // Не люблю их, эгоистов.

А вы уже разобрались, о каких именно стихах здесь идет речь? =)

«Я поэт без биографии»

К своему юбилею Александр Кушнер рассказал о себе, современниках и поэзии

Александру Кушнеру исполняется 75 лет. В четырехсерийном документальном фильме, снятом по случаю юбилея, себе он посвятил одну серию, а три — другим, любимым им поэтам

Поскольку «времена не выбирают», поэт Александр Кушнер родился в 1936 году. Поскольку «что ни век, то век железный», на его долю выпали сталинская эпоха и война. Поскольку «время — это испытанье», критика ополчалась на его стихи, их не печатали. Поскольку «время — кожа, а не платье, глубока его печать», Александр Кушнер такой, какими мы увидим его с 12 по 15 сентября на канале «Россия-Культура» в фильме, приуроченном к его 75-летию, «Времена не выбирают».

Из четырех серий, в каждой из которых звучит много стихов, только первая — о судьбе самого поэта. Три других — о Тютчеве, о поэтах «без биографии и с биографией» и об Иосифе Бродском. В фильме мы услышим вступительное слово Бродского перед вечером Александра Кушнера в Бостоне в 1988 году: «Стихотворениям Кушнера присуща сдержанность тона, отсутствие истерики, широковещательных заявлений, нервической жестикуляции. Он скорее сух там, где другой бы кипятился, ироничен там, где другой бы отчаялся. Поэтика Кушнера, говоря коротко, — поэтика стоицизма. Поэзия суть существование души, ищущей себе выхода в языке, и Александр Кушнер тот случай, когда душа обретает выход».

Читать еще:  Какие стихи маяковского учат в школе

«Огонек» приводит отрывки из рассказа Александра Кушнера.

О времени и о себе

Почему так талантливо мое поколение? Сколько замечательных людей оно дало: Андрей Тарковский, Василий Аксенов, Белла Ахмадулина, Андрей Битов, Евгений Евтушенко. Мне кажется, многое объясняется, как ни странно, войной. В этом наше поколение похоже на пушкинское, кюхельбекеровское, дельвиговское, баратынское, тютчевское. Они тоже в раннем детстве были невероятно взволнованы войной с Наполеоном. Победное возвращение войск с фронта их так же радовало, как нас в 1946 году. Но они же знали, что такое смерть. И мы знали.

Какой-то умник, видимо, из Ленинградской администрации, решил, что детей опасно держать в городе, могут быть бомбежки, а в сельской местности им будет хорошо. И я оказался в деревне Крестцы Новгородской области. Уже летали немецкие самолеты. Отец, узнав об этом, прислал матери с фронта телеграмму: «Умела отправить, умей и вернуть. Сеня». И она, бедняжка, поехала за мной. Уж не знаю, какие мытарства претерпела, но добралась в эти Крестцы и забрала меня в город. А потом была эвакуация. Когда мы ехали в эшелоне, поезд остановился на каком-то полустанке, и мама вместе с подружкой побежали за кипятком, а поезд тронулся. Женщины меня держали, чтобы я не вырвался, я готов был броситься под насыпь. Спасибо машинисту, святой человек, увидел двух отставших женщин и остановил поезд. А так ведь что бы со мной было — я бы потерялся. На ниточке висит человеческая судьба.

Сызрань. Я прекрасно помню: голодно, тяжелая жизнь. Приходил из детского садика, мама спрашивала: «Ну чем, Алик, вас сегодня кормили?» — «Чай несладкий, хлеб ни с чем». Но все-таки Сызрань — место благословенное по сравнению с блокадным Ленинградом. В блокаду в квартире оставалась моя тетя. Она работала детским врачом в детском доме. Голодала страшно. Отчасти ее выручила бутылка рыбьего жира. Однажды она полезла зачем-то под шкаф и вытащила бутылку. А это я, маленький, забросил бутылку с рыбьим жиром за шкаф — я его терпеть не мог. Ей он очень пригодился.

В 1944 году отец с фронта в погонах, в морском кителе в капитанском звании приехал за нами, чтобы нас из эвакуации вернуть в Ленинград. Мне повезло с родителями. Отец — военный инженер, образованный, многое знающий. Мама, чудесный человек, в юности ходила в театральную студию, а работала секретарем-машинисткой. Я рано начал писать стихи. Лет в восемь. Отец, вернувшись с войны и заметив мою любовь к стихам, стал мне читать Пушкина, Лермонтова и даже Гомера — «Илиаду» и «Одиссею» в переводах Жуковского и Гнедича. Вот откуда, наверное, на всю жизнь во мне любовь к античности.

Сталинская эпоха — это эпоха фараона. Мой двоюродный дед — футурист, поэт Борис Кушнер, в 1912 году выпустивший в Витебске, где жил Шагал, первую книгу своих стихов «Светофоры», был расстрелян в 1937 году. И отец не смел писать в анкетах об этом. А «дело врачей»? Тетя, о которой я говорил, боялась ходить по вызовам в это время — а вдруг ее примут за врача-вредительницу? Это ее-то, проработавшую всю блокаду в детском доме. И я многое понял тогда. Вот почему мне было не по пути с красным флагом.

В 1954 году с золотой медалью я окончил школу, подал документы в университет, но, конечно, меня не приняли. Слава богу, успел перенести документы в заштатный педагогический институт Покровского. И, к счастью, там-то и оказались лучшие преподаватели — их выгнали из университета. Это было большое везение. В это же время или немного раньше я познакомился с поэтом Глебом Семеновым. Он вел литературное объединение при Горном институте. Туда ходили в основном горняки вроде Городницкого, братьев Штейнбергов, Агеева. Андрей Битов, конечно. Мы с ним вместе с Петроградской ездили на троллейбусе. Появилась литературная среда.

В 1962 году вышла моя первая книга — маленькая книжечка «Первое впечатление», но тираж огромный — 10 тысяч. Сейчас таких тиражей для поэтических книг не бывает. И она была моментально раскуплена. А между тем критика ополчилась на нее невероятным образом. Я еще только держал в руках сигнальный экземпляр, как появились две зубодробительные статьи в ленинградской комсомольской газете «Смена». где говорилось, что это фиглярство в искусстве, что я рассматриваю свой пуп, что стихи сгниют на помойке. В журнале «Крокодил» за подписью «Рецензент» появился фельетон, где говорилось примерно то же самое — фокусничество, ерничество, камерность. Помню последние строки. Приводились мои стихи: «И я стою над ледяной рекой, И как мне дальше жить, не понимаю». И было написано: «А надо понимать, Александр Семенович, время такое». Времена у нас всегда одинаковые.

Через полгода взялись за Бродского в той же «Смене». А со мной ничего не сделали, потому что я работал в школе рабочей молодежи. Я приходил ошельмованный в класс и давал урок. И ни один ученик не спросил меня про эти статьи. И ни один учитель не намекнул. Замечательные люди! Ощущалась поддержка читателей, друзей, просто нормальных людей, которым надоел этот официоз. И если книжку ругают — значит, она хорошая. Так было принято думать, и, между прочим, почти всегда справедливо.

Говоря о своих неприятностях, в то же время хочу сказать главное: я считаю себя счастливым человеком. Я и был им. И дело не только в любви, в чтении, в семейной жизни — в том, что у меня были сын, жена, любящие родители. Я был счастлив за столом, когда писал стихи.

Вместе со мной или несколько раньше были опубликованы Соснора, Горбовский, а в Москве — Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенский. А Бродскому, который на четыре года моложе, Довлатову, который тоже моложе, не повезло. Занавес опустился.

О времени и не о себе

В 1987 году неожиданно я был включен в группу писателей, едущих по приглашению американского ПЕН-клуба. Бродский настоял на том, чтобы обязательно были в этом списке переводчик Виктор Голышев и я. И таким образом в декабре мы оказались в Бостоне, Нью-Йорке, Вашингтоне. А Бродский в том же декабре получал Нобелевскую премию в Стокгольме. И вот в вашингтонской гостинице спускаюсь я по лестнице и вдруг слышу: «Саша, смотри, кто тебя ждет». Иосиф. Он специально прилетел из Швеции, чтобы повидаться с нами. Мы обнялись и вышли из вестибюля, где было много народу, на улицу, потому что слезы подступили к глазам. Он был нежен, он был мягок, он был растроган и взволнован. Ну и я, конечно, тоже. Он только что получил премию. И дальше я видел его впервые счастливым. Обычно он мрачен, или задумчив, или грустен, или саркастичен. Ироническая усмешка на губах. Раздражен. А здесь — действительно счастлив. Ну еще бы — Нобелевская премия. Я говорю ему: «Иосиф, судьба распорядилась правильно — ты уехал, я остался. Все удачно сложилось для тебя. Ну и для меня». А он говорит: «Не думаю». И еще сказал: «Понимаешь, стихи что-то плохо пишутся». Он дал прочесть свою Нобелевскую лекцию, и мы долго о ней говорили. Мне очень понравилось, что он там вспоминает и Мандельштама, и Цветаеву, и Ахматову. Что они должны были получить премию. Мне понравились некоторые смешные вещи. Он сказал, что правителей надо выбирать по одному принципу: читали они Стендаля и Достоевского или нет. Если читали, тогда можно надеяться на лучшее. Он говорил, что поэзия защищает человека. Защищает частную жизнь. И я с ним в этом абсолютно согласен. Расходился я с ним по поводу его отношения к языку. Он придавал слишком большое значение языку. Он Музу называл языком. А мне кажется, что Муза — это душа. Язык не болит.

Читать еще:  Что такое 50 стихи

В 1994 году мы увиделись с ним в последний раз. Иосиф сказал мне: «Знаешь, мне все труднее живется. Сердце». А я знал, что положение плохое, и нужна еще одна операция. Ему вообще спасли там жизнь. Если бы он остался жить здесь, наверное, умер бы раньше.

Стихи Бродского произвели на меня очень большое впечатление с самого начала. Но необязательно быть знакомым с поэтом, чтобы любить его. Чаще всего мы любим наших предшественников, тех, кто жил давно, и никак мы не могли с ними увидеться. Но мы их знаем, как своих друзей, как своих приятелей, как своих родных. Такой для меня Федор Иванович Тютчев. Он странный человек. И судьба его невероятная. В 18 лет из Москвы он уехал за границу служить дипломатической службе в Мюнхен и прожил за границей больше 20 лет. Тютчев писал великую лирику. Он ни на кого не похож. Сам по себе, за что я его люблю. Он мне помогает писать стихи.

Кто любил Тютчева при его жизни, кроме Аксакова, Фета, — Лев Толстой. Он считал его гениальным поэтом. Страшно сказать — лучше Пушкина.

. Немцы помнят Тютчева. Дорогие немцы, спасибо. Вы поставили памятник Тютчеву. Мне обидно, что в Петербурге нет ни одного памятника Федору Ивановичу Тютчеву. Да как же так! Да что за свинство!

Живу я уединенно, несколько друзей, не слишком много. Боже мой — половины уже нет на свете. Поэтический труд — это одинокий труд. Все зависит от тебя самого. Мне важен мой стол, мое рабочее место. Тогда пальцы просятся к перу, перо к бумаге. Пишу стихи. Пишу их ручкой. Конечно же, не на компьютере, ни в коем случае.

Когда я начинал писать стихи, еще учился в институте, мой преподаватель Дмитрий Евгеньевич Максимов, которому нравились мои стихи, сказал: «Саша, вам надо придумать себя. Надо что-то такое изобрести, чтобы читатель знал вашу судьбу, вашу жизнь». А мне это не подошло. И мне это не нравилось.

Я поэт без биографии. Бродский сказал: «Поэтическими биографиями преимущественно трагического характера мы прямо-таки развращены, в этом столетии в особенности». И предложил другое понимание биографии: биография поэта в том, что он делает с доставшимся ему материалом. Она в его выборе средств, в его размерах и рифмах, в точках и запятых. Ах, как это верно! В его интонации, в его дикции, в том, что он в доставшемся ему в наследство материале выбирает.

Цветаева уже делила поэтов на поэтов с историей, так она говорила, и поэтов без истории. Был чудесный поэт Евгений Баратынский. Но спросите любого — может быть, стихи Баратынского и вспомнят, а как он жил, его биографию — да она никому не известна. Поэт без биографии, поэт мыслящий. Но ведь есть не только мысль, но и поэтическое чувство. И тут я бы назвал Фета, потому что каждое его стихотворение — замечательное лирическое чувство и тоже никакого лирического героя.

А поэт с биографией — Александр Блок. И даже не столько с биографией, сколько с лирическим героем. Маяковский — типичный поэт с самого начала с биографией.

В России от биографии, как от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Мандельштам и не думал о лирическом герое. Он и не думал о биографии. И вдруг написал эти страшные стихи «Мы живем, под собою не чуя страны» и обрел трагическую биографию. Кстати, понятие «поэты с биографией и без биографии» — имеет отношение прежде всего к России. Именно потому, что здесь судьбы поэтов, как правило, трагические. Еще один пример — Борис Пастернак. Он тоже вовсе не хотел никакой биографии.

Для отказа от биографии тоже нужна смелость и великая скромность. И вот потому мне так нравится Мандельштам, потому мне так нравится Пастернак, потому я так люблю Заболоцкого.

Мы живем в такое время, когда не хочется выпячивать себя, не хочется рисовать себя в стихах — как ты выглядишь, какая у тебя челка, какие у тебя косы. Поводом для стихотворения может быть все что угодно. И никогда не знаешь, что тебя заденет, зацепит, как ты напишешь это стихотворение. У меня одна книга называлась «Дневные сны». Потому что стихи похожи на сны, только дневные. Ко мне сын подходил и говорил: «Папа, ты что делаешь — сидишь, как спишь» — а это я стишки писал. Вдруг вспыхнет что-то очень важное для тебя. Это стихи, можно сказать, рожденные в метафорической счастливой рубашке. Метафора — вот что такое поэтический смысл. Это не голая мысль, а это мысль — не нарядная, но одетая во что-то. Поэтический дар — это подарок судьбы. Древние греки считали, что богиня подбрасывает флейту младенцу в колыбель. И этот младенец будет писать стихи.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector