2 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Как маяковский читал свои стихи

Декламатор

Эльза Триоле:

Кто-то необычайно большой, в черной бархатной блузе, размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя. Потом, как мне сейчас кажется – внезапно, он также мимо всех загремел огромным голосом. И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза…

Симон Иванович Чиковани (1902/03–1966), грузинский поэт:

Маяковский большое значение придавал авторскому чтению произведений, порой определял этим качество самого стихотворения. Утверждал, что если поэт плохо читает свои стихи, то это свидетельствует о несовершенстве самого произведения, что поэт обязан не только хорошо писать, но и хорошо читать написанное. Каждая поэтическая строка, утверждал он, основана на возможностях собственного голоса, исходит из самой природы поэтического выражения, произнесения… И возможно ли, чтобы не было соответствия между голосом и мыслью, которую хочешь выразить?!

Алексей Елисеевич Крученых:

Уже после 12 часов ночи конферансье объявил: «Сейчас будет читать стихи поэт-футурист Маяковский». Не помню, как он был одет, знаю, что он был очень бледен, жевал папиросу и сейчас же зажег другую, затянулся, хмуро ждал, чтобы публика успокоилась, и вдруг начал, как-то рявкнул с места: «Вам, проживающим за оргией оргию…» Некоторые чтецы, подражая Маяковскому, начинают так же громко и потом дальше все усиливают, усиливают голос, а сам Маяковский в некоторых местах говорил совершенно тихо, и только к концу он опять так же повысил голос, обращаясь к публике, опять дошел до предела, до крепких слов, до ругани и этим закончил.

Елена Владимировна Семенова:

В старом дневнике я написала: «Впервые слышала Маяковского, он играет свои стихи».

Лили Юрьевна Брик:

Между двумя комнатами для экономии места была вынута дверь. Маяковский стоял, прислонившись спиной к дверной раме. Из внутреннего кармана пиджака он извлек небольшую тетрадку, заглянул в нее и сунул в тот же карман. Он задумался. Потом обвел глазами комнату, как огромную аудиторию, прочел пролог и спросил – не стихами, прозой – негромким, с тех пор незабываемым голосом:

– Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе.

Мы подняли головы и до конца не спускали глаз с невиданного чуда.

Маяковский ни разу не переменил позы. Ни на кого не взглянул. Он жаловался, негодовал, издевался, требовал, впадал в истерику, делал паузы между частями.

Ольга Дмитриевна Форш:

Маяковский долго гремел и ласкал своим единственным по могуществу голосом. То он жарким словом трибуна валил с ног врага, то пробуждал своим волнением лирика чувства.

Алексей Елисеевич Крученых:

Надо здесь же заметить: в потрясающем чтении Маяковского всегда была одна «уязвимая пята» – когда он вдруг «пускал слезу», скулил. Прорывался какой-то неуместный фальцет, как будто бас сфальшивил.

Петр Васильевич Незнамов:

Маяковский появлялся на эстраде во всеоружии из ряда вон выходящей манеры. Это был не лектор, а поэт-разговорщик. Даже более того, это был поэт-театр. И все его снимания пиджака, вешания его на спинку стула, закладывания пальцев за проймы жилета или рук в карманы, наконец ходьба по сцене и выпады у самой рампы – были средствами поэта-театра. Это был инструмент сценического воздействия.

Павел Ильич Лавут:

Те из чтецов, которые, «играя» чуть не каждую строку, ссылаются на авторскую манеру исполнения, неверно осведомлены. Игровой прием для Маяковского был лишь одним из многих, и поэт им не злоупотреблял.

А. Мочкин, слушатель на выступлении В. Маяковского во Владимире в 1927 г.:

Он не просто читал, – он действовал, или, как любил выражаться, «работал». Его голос, интонация, выражение лица, жестикуляция, движения – все было теснейше связано, гармонировало с идеей и содержанием рассказываемого, как бы подчеркивало и выпячивало главные мысли. И это захватывало и вело слушателей, сливало их и поэта в единый коллектив единомышленников. Без такой «работы» на сцене и такого слияния с массами слушателей невозможно представить себе Владимира Владимировича Маяковского.

Елизавета Николаевна Ратманова-Кольцова (1901–1964), жена журналиста М. Е. Кольцова:

Маяковский во время чтения стихов не любил никаких световых эффектов, предпочитая, чтобы в зрительном зале было светло, и очень любил выступать днем перед народом на заводах, на площадях, в парках.

Георгий Владимирович Артоболевский (1898–1943), чтец-декламатор:

Было буднично и жарко. Маяковский пил воду алюминиевым стаканчиком из боржомной бутылки.

И вдруг я слышу в одной из записок упоминание моего имени. Кто-то из публики спрашивает у поэта, огулом упрекавшего в своем выступлении актеров за неумение читать новые стихи, как тот относится к моему чтению.

– Как отношусь? Да никак! – роняет Маяковский. – Я его не знаю.

Вихрь противоречивых мыслей проносится в голове. Но желание узнать мнение поэта – сильнее всего. Пусть я устал от проведенного концерта, пусть Маяковский публично раскритикует мое исполнение, – я поднимаюсь на сцену.

Не помню: не то называлось в записке, не то выкрики из публики заказали мне задорное «Солнце в гостях у Маяковского».

– А вы не слышали, как я его читаю? – спрашивает автор.

– Нет, исполнения этого стихотворения не слыхал.

– А вы не обидитесь, если после вас я сделаю свои замечания и прочту его по-своему? – продолжает он.

– Нет, я не обижусь. Но вы разрешите и мне сделать свои замечания с точки зрения читателя, – перехожу я в наступление.

Публика в восторге: аттракцион готов. Состязание на эстраде! Бойцы салютовали друг другу и стали в позицию.

Итак, я исполняю заказанное стихотворение, кончая его бравурно «под занавес»:

и никаких гвоздей!

По совести говоря, читал я в тот раз неважно. Как всякий понимает, впервые читая перед автором, я волновался. От волнения был каким-то растрепанным, несобранным. Маяковский, при желании, мог обойтись со мной достаточно сурово. На эстраде, в полемике, он часто бывал и резким и беспощадным. Но он был принципиален. Он знал, кого бить и за что бить. О моем чтении он высказался по-деловому.

Отметил, что «у артиста красивый голос», касательно же исполнения сказал, что «оно все-таки актерское» (он, видимо, считал актерством мою передачу диалога с солнцем). Попутно попрекнул он и Ильинского за то, что тот «свистит солнцу». Пожелал большей ритмической заостренности (сам он читал в «железном ритме»).

В связи с этим любопытно одно наблюдение. Как известно, исполнявшееся мною стихотворение Маяковского написано ямбом, в котором последовательно чередуются стихи четырехстопные и трехстопные. В литературе отмечалось, что здесь дважды мы находим ритмические перебои: так, стих – медленно и верно вследствие отсутствия анакрузы (начального неударного слога) имеет вид хореического стиха. Чтение Маяковского выправляло этот мнимый «перебой» ритма. Маяковский изобразительно растягивал произнесение первого слова (чтобы в самой интонации отразить «поступь событий» – медлительность описываемого акта), тогда как второе слово произносил твердо и четко. Таким образом, этот в начертании хореический стих в произнесении поэта уподоблялся прочим ямбическим стихам:

ме-эдленно и верно.

Слово жило для Маяковского не только логической, но и «изобразительной» стороной. «Перебой ритма» был знаком смыслового оттенка, ощущавшегося поэтом. Я запомнил это потому, что Маяковский именно этот стих обособленно показал мне на эстраде: «А это так надо читать».

Затем он упрекнул меня за то, что я не сказал заглавия: «У меня заглавие всегда входит конструктивной частью произносимого стихотворения». Это надо учесть исполнителям.

Вспомним, как Маяковский при исполнении «Нашего марша» начинал маршеобразное движение ритма с произнесения самого заглавия «на два удара»:

Тогда, в Евпатории, он произнес заглавие повторенного им после меня стихотворения, зычно возгласив первые слоги (выделив их как бы «жирным шрифтом» голоса):

И после чуточной паузки рассыпался петитом:

Помнится, Маяковский сказал, что соответственно располагались шрифты при первой публикации вещи. Если это так, приходится пожалеть, что в дальнейших перепечатках это графическое своеобразие пропало. И в данном случае, как и всегда, графика Маяковского отражала интонационные пожелания автора, помогая исполнителю. Вопрос о «букве» Маяковского – это вопрос о мысли Маяковского. За всякой «буквой» у него живые звуки, интонация, мысль.

Читал Маяковский превосходно. При этом он отнюдь не «играл» образов. Он с рельефностью скульптуры передавал смысл произведения в четком каркасе ритма. Бросающейся в слух особенностью было неподражаемое переслаивание повышенного (патетического) тона – тоном разговорным, «низким».

Запомнился смелый оборот, когда после слов «в упор я крикнул солнцу», вместо естественно ожидаемого громкого обращения, поэт говорил «слазь!» простецким и потому уничижительным для солнца тоном. Подобным образом строилась и концовка. После высокопафосного подъема к словам «вот лозунг мой», мощно провозглашаемым, – поэт делал маленькую остановочку и добавлял, как нечто незначительное, – «и солнца», низводя этим светило до роли «энного спутника» к необъятному жизнеутверждающему «я».

Когда поэт кончил, я посетовал, что автор, считая, по-видимому, свою интерпретацию канонической, дает так мало знаков для исполнителя. Кто прибегнет к только что показанному поэтом «речевому оксюморону» без особого авторского указания? Кто решится сказать «слазь» противоположно прямому смыслу глагола «крикнул»?

Маяковский ответил, что он не считает такое чтение общеобязательным. Видимо, слегка задетый моим замечанием, он добавил примерно так: «Действительно, это прием довольно грубый. Это в балагане, намереваясь посмешить, актер зовет, обращаясь в кулису: цып-цып, а оттуда, вместо ожидаемой крошки, является нарочитый верзила. Но я не всегда читаю одинаково, – смотря по аудитории». И подкрепил это, показав, как то же заглавие он читает по-иному. Став у кулисы, он прошелся затем вдоль рампы маленькими шажками, ритмично при этом отбарабанивая: не-о-бы-чай-но-е-при-клю-че-ни-е…

Этим и закончилось наше «состязание на эстраде».

Александр Вильямович Февральский:

Маяковский не читал свои произведения всегда одинаково. Сохраняя основную трактовку и манеру исполнения, он порой вводил в свое чтение новые интонации, новую окраску отдельных мест. Очень часто различия в чтении определялись тем, перед какой аудиторией, в каких условиях выступал поэт.

Одна из характерных особенностей чтения Маяковского заключалась в том, что он очень четко произносил каждое слово. Уже после его смерти, работая над новой постановкой «Клопа» (она не была завершена), В. Э. Мейерхольд на репетиции 9 февраля 1936 года говорил артистам: «Все слова Маяковского должны подаваться как на блюдечке, курсивом, он это любит». Это было очень меткое определение. Подавая слова «как на блюдечке», Маяковский усиливал ударность, впечатляемость своего чтения. Как правило, Маяковский не тянул звуки (только изредка он растягивал ударные гласные в концах слов, чтобы подчеркнуть значительность того или другого места), и в то же время повышения голоса не переходили у него в выкрики. Он делал ударения на основных словах фразы, но это не мешало ему очень ясно произносить окончания всех слов. Вообще он не «глотал» буквы: каждая гласная и каждая согласная жила своей жизнью и вместе с тем выполняла свое определенное назначение, как частица мастерски инструментованного целого.

В исполнении Маяковского не было ни малейшего признака натуралистического подражательства, бытовщины, мелкотравчатого жанризма, – недаром он начисто отбрасывал «бытовой разговорный тончик» в театре. И он выступал против «старых традиций в области декламации», осуждал чтецов, которые, как он писал, «или классически подвывают, или делают бытовые ударения, совершенно искажая стихотворный ритм».

Читая «Рассказ про то, как кума о Врангеле толковала без всякого ума», Маяковский не пытался изображать, играть действующих лиц – бабу, волшебника, хозяина ресторана, околоточного. И если он все же по-разному оттенял голосом их реплики, – это были лишь намеки на индивидуальные характеристики, такие намеки, которые не превращали стихотворение в инсценировку и ничуть не нарушали его ритмической структуры.

Нередко в чтении того или иного произведения ироническая интонация чередовалась с патетической, и из столкновения контрастных элементов возникало интонационное разнообразие, которое делало прочитанное особенно впечатляющим.

В патетике Маяковского не было выспренности, нарочитого, наигранного» пафоса, искусственной приподнятости, ложной значительности. Для Маяковского патетика означала подлинный поэтический подъем, выраставший из глубокой и страстной убежденности борца. Сила мысли объединялась с правдой чувства. Поэтому чтение Маяковского было ярко эмоциональным, захватывало своей искренностью.

В его исполнении, как и в самом тексте его стихотворений, поэм и пьес, слово становилось именно действием.

Жестом Маяковский пользовался умеренно. Он, бывало, читая, ходил по эстраде, но никогда не размахивал руками. Четкий и в то же время свободный и плавный жест, размеренное движение помогали оттенять ту или иную мысль, усиливали выразительность слов.

Василий Васильевич Каменский:

Маяковский читал изумительно, с широкими проворными жестами, будто по воде плавал, и голос его звучал как у парохода. И слова он складывал, как тюки в порту.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Читайте также

Декламатор

Декламатор Феликс Адамович Кублицкий-Пиоттух (1884–1970), двоюродный брат А. А. Блока, сын его тетки Софьи Андреевны:Саша с детских лет увлекался декламацией. Он нисколько не стеснялся посторонних и никогда не заставлял себя упрашивать. С удовольствием декламировал

«Когда Маяковский читал свои стихи, мы чувствовали шум толпы». Современники о Маяковском

19 июля исполняется 125 лет со дня рождения Владимира Маяковского. Виктор Дувакин, один из пионеров «Устной истории» в СССР, изучал творчество Маяковского и беседовал с людьми, лично его знавшими. К юбилею одного из самых известных поэтов XX века литературный критик и поэт Сергей Сдобнов выбрал воспоминания современников о Маяковском.

В соответствиями с принципами «Устной истории» воспоминания публикуются с минимальными правками.

Писатель Виктор Шкловский

«Маяковский был упоен революцией, а так как поэты были нетерпеливые всегда, то он думал, что это будет все не только хорошо, но и быстро. Вы представляете себе, что в 1948 году Герцен представлял, то есть, вернее, говорил, что мы не думаем, что существующий строй долголетен. Он говорил про капиталистический строй. Не долговечен, а долголетен. Он давал ему десять лет, пять лет этому строю. Маяковский представлял, что капиталистическому строю в Европе ну два года, три года. Да мы все представляли так, все представляли так. Я в Тбилиси в квартире полковника Антоновского, который был женат на недавно умершей женщине, Анне Арнольдовне, авторе «Моурави», встретился с Диденцем, полковником тоже. Они нас познакомили. Он набирал людей для деникинской армии. Я говорю: «Вы думаете, что вы победите?» Он мне ответил: «Я русский человек. Мои герои — это Буслаев, протопоп Аввакум и Ленин».

Лингвист и литературовед Роман Якобсон

«Первый раз я встретил Маяковского на похоронах Серова. Я был в то время лазаревцем, увлекался живописью, незадолго до смерти Серова видел его «Похищение Европы». На меня и моих друзей, а друзья мои были молодые художники, смерть Серова произвела большое впечатление. Мы пошли на похороны. Шли, шли пешком, по Мясницкой и дальше. Пришли, остановились недалеко от открытой могилы. Выступал молодой человек — очень молодой, красивый. Необычайно зычным голосом, но в то же время без всякого ложного пафоса произнес речь от имени учеников Серова, которые не забудут учителя, не забудут заветов учителя — идти все дальше и дальше. Я не знал, кто это. Мне сказали, что это ученик Серова по Училищу живописи.

Читать еще:  Стихи брату которого нет

А потом, раза два или три, на разных выставках, в частности, на выставке, помнится, «Бубнового валета», я видел Маяковского в очень потрепанной бархатной кофте, очень потрепанной. И вообще весь вид у него был такой очень бедный и такой чуточку непричесанный что ли. Он сразу останавливал на себе внимание — очень необычным выражением лица, всем видом. И помнится, я в первый раз заинтересовался, кто же это. И спросил об этом. Был такой художник в «Бубновом валете», он довольно молодым умер, Мильман. И я спросил Мильмана.

Ну а потом, как-то такое, не знаю почему, так никогда этого и не узнал, на выставке «Бубнового валета» я был свидетелем, как организаторы этой выставки выталкивали Маяковского. Что он сделал — нагрубил ли им, чем-то им не понравился, но была потасовка. И он все больше меня начинал интересовать.

А затем странная история… Я вам сейчас расскажу опять эпизод, который вошел в литературу, и как-то случилось, что я оказался свидетелем… У меня в то время был абонемент на концерт Кусевицкого, и я был с двумя своими школьными товарищами на одном концерте, и играли, вы уже знаете теперь, о чем речь, играли Рахманинова. И вот то, что рассказывает Маяковский в своей автобиографии об «Острове мертвых» и так далее, — я это видел. Маяковский и Бурлюк стояли. У них не было сидячих мест. Они стояли у стены, и Маяковский стоял с необычайно скучающим видом, и затем оба ушли. Это та история, которая рассказана Маяковским. И когда я потом прочел, мне было даже странно: я хорошо это помню.

А потом зашли разговоры о том, что Маяковский пишет стихи. И вот… Я все еще знаком с ним не был. Я его увидал на диспуте, устроенном, если не ошибаюсь, опять-таки «Бубновым валетом» в Политехническом музее, в тогдашнем Лубянском проезде, Серова теперь. И там Маяковского лишали слова. Он хотел выступить в дискуссии. Его ведь бубнововалетцы терпеть не могли. И его хотели лишить слова, а он отказывался, так сказать, от этого запрета и хотел все время говорить.

И когда его лишили слова и опять-таки почти что вывели… да не почти что, а, собственно говоря, вывели, может быть, и с участием представителя полиции, то вдруг на галерке Политехнического музея появился Маяковский и своим тогдашним действительно исключительной силы голосом перекричал все. И начал говорить о бубнововалетцах как о жандармах нового искусства и так далее, и так далее».

Первый директор парка Горького Бетти Глан

«Маяковский любил парк. Он называл его «парком размаха и массы». Он говорил о нем очень часто самые добрые слова, приходил даже не выступать, а просто так. Он принял меня тогда с очень большой теплотой, когда я пришла к нему рассказывать об инсценировке, которую мы задумали, и очень увлеченно говорил о желании принять в ней участие. Я не сомневаюсь, если бы не трагические обстоятельства, то мы бы, наверно, неоднократно имели дело с ним как с драматургом больших и интересных дел».

Офицер царской армии Иван Баженов

«С Маяковским я встретился уже в нашем хозяйстве автомобильном в Петербурге. У нас все хозяйство расположено было около Царскосельского вокзала тогда. И вот в канцелярии ― в первом корпусе была такая канцелярия, где велся учет всего того имущества, которое мы получали из-за границы и направляли на фронт и для формирования рот. На этом учете сидела целая куча солдат у нас, среди них был как раз один ― Владимир Маяковский. Это был солдат высокого роста, с погонами унтер-офицера, у него было две лычки на погонах. Ну, с ним сидели еще другие, но он главным образом на учете того имущества сидел, которое выдавалось ― как более грамотный, конечно, человек ― выдавалось автомобильным ротам при их формировании.

Однажды зашел в канцелярию и говорю: «Кто у вас тут ведет учет?» Он говорит, что «а вот Стейнер, потом Маяковский ведет и еще другие». Мне что-то надо было спросить. Ну, я разговорился. Маяковский встал, как полагалось, я же все-таки начальник был в отношении его большой, с правами начальника дивизии как бы. Ну, я вижу, что этот солдатик очень грамотный, поговоривши так с ним, очень грамотный, толковый и умно отвечает так. Я разговорился… А он говорит: «А вот, ваше высокоблагородие, хотите прочитать мое новое произведение? Я поэт, — говорит, — я занимаюсь… пишу, — говорит, — стихи». Ну, я говорю: «Давай-давай, я прочитаю сейчас».

Он показывает: «Облако в штанах». Я совершенно не понимал эту вещь и говорю, что, «слушай, я как-то к твоей поэзии не привык прямо, я воспитывался на Пушкине… Ну, он говорит мне в это время, оригинально довольно: «Ну, — говорит, ― конечно, ― ваше высоко… Вы, ― говорит, ― еще не доросли». Я, смеясь, ему отвечаю: «Слушай, ты знаешь, что я начальник, и ведь я могу тебя, так сказать, за подрыв моего авторитета посадить на тридцать суток, шутя. Но ничего-ничего, валяй, конечно, пиши».

«А как солдаты?» А солдаты — там, Стейнер говорит: «Да он нам читает вот, мы его считаем вон верзилой, ― говорит, ― с нами он спит, там, в общежитии. И он нам читает свои произведения, но мы, — говорит, — не совсем тоже понимаем его литературу». Вот так у меня небольшое знакомство с Маяковским и началось».

Драматург Леонид Жуховицкий

«Помню, меня удивляли стихи Маяковского, где была, например, такая строчка: «Эх, поставь меня часок на место,/Я б к весне декрет железный выковал». Я думаю: «Что за странность, Маяковский, изощренный мастер стиха, рифмует «место» и «выковал»?» Только потом я сообразил, еще до того, как это стали печатать: «Эх, поставь меня часок на место Рыкова». Рыков был председателем Совета народных комиссаров тогда. Нормально, просто выкинули слово «Рыкова» — и все. Точно так же, как Есенина редактировали, выкидывали из стихов Троцкого, Зиновьева. Ну, что было, то было. Известно, что Есенин очень любил и уважал Троцкого. Сталин для него был никто. И Троцкий любил Есенина. Было так, поэтому литература редактировалась еще и по этим деталям каким-то. Но, тем не менее, библиотека была прекрасная, я много хорошего там брал, в этой библиотеке Литинститута».

Художница Евгения Ланг

Когда мы вышли из ворот (с похорон художника Валентина Серова. — Прим. ред.), мы видели, как в воротах стояли Маяковский и Бурлюк и смотрели нам вслед. Мы взяли извозчика. Я сперва доехала на Кировскую (тогда и теперь — Мясницкая. — Прим. «Устной истории»), а Людмила на этом извозчике поехала дальше на Арбат. Дома я застала семью уже за ужином. Тепло было, хорошо. Я побежала в ванную комнату, вымылась горячей водой, взяла чистый носовой платок и села прямо за стол. Отец мой, который был в курсе всех художественных и литературных дел Москвы, конечно, стал меня расспрашивать, как и что было. Я в общих чертах рассказала и потом говорю: «Знаешь, папа, такой молодой гений выступил. О нем когда-нибудь еще весь мир услышит» . В этот момент — телефонный звонок. Телефон был на стене. Подошел папа, что-то спросил, потом подходит к столу и говорит: «Иди к телефону. Это тебя твой гений просит». Я подошла. Это действительно был Маяковский.

Он мне говорит: «Женя Ланг?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Вот видите, я узнал ваше имя и фамилию. Я узнал ваш номер телефона». Я потом узнала, от кого. Медведев ему сказал. Потом-то я это узнала. «И то, что я вам сказал на кладбище, было совершенно серьезно, и не принимайте этого в шутку». А я ему сказала: «А я не в шутку приняла, а как хулиганство». Вот как это было дело. И положила трубку. На следующее утро Маяковский оказался у моего подъезда. Причем первым его увидел папа через занавеску, говорит: «По-моему, твой гений уже у подъезда стоит». Папа принимал это очень юмористически. Ну, мне такое наступательное ухаживание не нравилось. Я все-таки двадцати одного года и считала себя серьезной. У меня был жених, но жених у меня был моряк и плавал где-то в морях, и была я невестой уже года три».

Литератор Владимир Сосинский

«Вот я должен вам сказать, что как раз это был любопытный день и в моей жизни, и в жизни моей жены. Мы любили Маяковского только его первоначального периода жизни. Мы любили «Флейту-позвоночник», мы любили стихи его, где он был сверхфутурист и необычайно заостренный. Я как раз вспомнил это время, когда был в гостях у Бурлюка в Нью-Йорке, у Давид Давидовича. Он прочел стихи, совершенно в духе вот тех времен, и я сказал: «Давид Давидович, в вас чувствуется влияние Маяковского, на ваших стихах». «Как! — возмущенно сказал он. — Мое влияние чувствовалось у Маяковского, а не его влияние на мне». Он был оскорблен, что я сказал, что он писал стихи под влиянием Маяковского. Нет, оказывается, Маяковский писал стихи под влиянием Бурлюка!

Так, надо сказать, что мы любили Маяковского — того, а вот стихи, которые приходили к нам в те времена, стихи советского времени, нам казались неинтересными. Или мы были так настроены, или это объяснялось чем-то другим. И что случилось в том вечере, когда мы впервые услышали Маяковского в Париже? Ну, эмиграция была в полном составе, было очень много народу на этом вечере. Был Георгий Иванов, были многие, были крики, и записки ему писались — все делалось, но самое замечательное в том, что мы вдруг почувствовали, какой Маяковский большой поэт, именно новый поэт, совсем не тот, которого мы знали, то есть Маяковский на нас повлиял… в каком смысле? В том смысле, что он нам открыл себя самого, но советского периода, потому что мы его признавали только прежнего, раннего, так же, как и Ходасевич. Ходасевич тоже считал, что Маяковский писал стихи в юности, а потом ерундой занимался.

Но между прочим, по поводу чтения Маяковского: у меня было такое определенное впечатление… Я вспоминаю, как Мандельштам очень хорошо говорил об одном своем знакомом, читавшем стихи Тютчева, альпийские стихи: «Как будто бы он захватил глоток альпийского воздуха! Так лились его стихи!» Так вот, когда Маяковский читал свои стихи, мы сразу чувствовали шум толпы, звук знамен, и мы видели: трибуна на огромной площади с миллионами слушателей — вот что открыл перед нами Маяковский. Это чтение было потрясающей силы!»

Проект «Устная история» при поддержке фонда Михаила Прохорова оцифровывает и публикует архивные и новые беседы с представителями науки и культуры XX века. Сегодня весь объем собранного материала хранится в отделе устной истории Научной библиотеки МГУ имени М.В.Ломоносова, архивные и новые беседы появляются на сайте проекта.

«Уроки Маяковского». Об исполнении стихов Маяковского

Разделы: Литература

Тема: Уроки Маяковского. Об исполнении стихов Маяковского или Учимся читать Маяковского.

Цель: помочь учиться овладеть искусством выразительного чтения стихов Маяковского, понять содержание его стихов и освоить их форму.

Оборудование: запись стихов поэта в исполнении В. Яхонтова, Д. Журавлева, А.Аксенова, Г. Сорокина, И. Ильинского

«Своеобразие стиха Маяковского было своеобразием его поэтического голоса, оно вытекало из самого содержания его творчества. Вдумавшись в строение стиха Маяковского, мы поймем, что его особенности подсказаны теми переживаниями, которые выражал поэт при помощи слуха»

I. Вступительное слово учителя

– Маяковский был образцовым исполнителем своих произведений.
С.И. Бернштейн, описывая свойственный Маяковскому стиль чтения стихов, определяет его так: «…полнокровная, яркая, реалистичная читка, подчеркивающая логические отношения между словами и фразами, выражающая человеческие чувства интонациями живой разговорной речи и в то же время безукоризненно ритмичная, организуемая ритмом, как у всякого поэта, и даже более: маркирующая ритм».
Маяковский создал «интонационный стих», как назвал его Н. Асеев, т.е. стих, рассчитываемый в первую очередь на произнесение, «на живое воспроизведение его в чтение».
Полному раскрытию своего замысла Маяковский представлял в авторских интонациях, поскольку в художественной речи только интонация позволяет вскрыть ведущую мысль произносимого текста, его подтекст.
И для нас важно собрать воедино все уроки Маяковского, сохранившиеся в его стихах, статьях, воспоминаниях и специальных исследованиях.

Все, что я сделал –
все это ваше –
рифмы,
темы,
дикция,
бас!

(«Послание пролетарским поэтам»)

– Свою речевую технику Маяковский расценивает здесь наравне с содержанием творчества и поэтическим мастерством.
Многочисленные приглашения в стихах поэта «слушать» – это не фигурное выражение, а совершенно точное обращение к слуху.

Слушайте,
Товарищи потомки,
Агитатора,
Горлана-главаря.
Заглуша
Поэзии потоки,
Я шагну
Через лирические томики,
Как живой
С живыми говоря.

– Эта поэтическая декларация – ключ к исполнению стихов Маяковского. Как живой, говорит автор: он не «вещает», а общается со своими слушателями – спорит, издевается, клеймит и убеждает.

II. Анализ стихотворных текстов

– Художественно исполнять стихи Маяковского можно, только до конца понимая их содержание и освоив их форму.
Обывательские толки о «непонятности» Маяковского мнимы, некоторые образцы его творчества трудны, но понять их можно. Творчество Маяковского всегда осмысленно.

– Чтобы подчеркнуть эту мысль, обратимся к раннему творчеству поэта.

(«Исчерпывающая картина весны», 1913 г.)

– Это все стихотворение. Какое впечатление создалось у вас о прочитанном? (Оно кажется какой-то бессмыслицей, каламбуром)
– Но это только на первый взгляд. Давайте повнимательнее вчитаемся в эти строки. Чем можно охарактеризовать весну? (Зеленью молодой листвы)
– А какова тема стихотворения? (Она четко определена в названии произведения, причем ключевое слово в нем «исчерпывающая»).
– Итак, первая строка точно отвечает теме. Но как понять эти «точки» после «строчек лис»? (Была зима, лисы «прострочили» белый снег своими следами. Весной снег стоял, от него остались только «точки» – примятые следы еще видны).
– Таким образом, картина понятливая и вполне «исчерпывающая». Какое настроение вызывает у вас приход весны? А теперь, когда смысл стихотворения раскрыт, когда определена его эмоциональная окрашенность, прочитаем еще раз эти строки. Попробуем разобраться еще в одном четверостишии.

Дней бык пег.
Медленная лет арба
Наш бог – бег.
Сердце – наш барабан.

(«Наш марш», 1917 г.)

– Прежде всего, что это за пегий бык дней? (Пегий бык – это образ суток из народной загадки: белое и черное, день и ночь).
– Какой прием использует автор в раскрытии идейного содержания стихотворения? (Все четверостишие построено на противопоставлении ветхого и нового. В прошлом – старая скрипучая арба лет влачилось на медленном быке суток. В настоящем – бег, стремление, скорость, побуждаемая барабаном сердца).
– С какой интонацией следует читать эти строки? Попробуйте голосом передать эти противопоставление.
– Что же, на ваш взгляд, является основой верного исполнения стихов Маяковского? (Понимание. Даже самые трудные словосочетания могут быть объяснены при добром желании, работе мысли и воображения…)
– Влияние расположения строк на интонацию?
– Как вы думаете, почему Маяковский, вместо того, чтобы располагать свои стихи равными столбцами строк, печатает их ступеньками «лесенкой»?(Потому что его поэзия предназначена для произнесения. Таким расположением текста Маяковский хочет подсказать читателю, как текст должен прозвучать. Надо было научить читателя переводить печатное слово на звучащее).
– Черновики Маяковского показывают, что часто он записывал свои произведения полными строчками и лишь потом рассоединял их, подчеркивая ритмоорганизующую роль фразовой интонации:

Читать еще:  Кому посвящен стих я тебе ничего не скажу фет

Черновик Печатная редакция

Только те – люди, дана Тот человек,
Которым цистерной В котором
Энергия, а не стопкой, Цистерной энергия –
Которые сердце заменят Не стопкой
Мотором, которые легкие Который
Заменят тонкой. Сердце заменит мотором
Который
Заменит
Легкие – тонкой.

– Но мы должны понимать, что внутристиховую паузу Маяковского нельзя выполнить механически. Всегда надо вникнуть, какой мыслью руководствовался поэт, когда предлагал такую разбивку, какая интонация оправдает ее.

Сам автор дал образец такого анализа:

«Вот почему я пишу:
Пустота…
Летите,
В звезды врезываясь.

«Пустота» стоит отдельно, как единственное слово, характеризующее небесный пейзаж.
«Летите» стоит отдельно, дабы не было повелительного наклонения: «Летите в звезды» и т.д.
А вот еще один пример блестящего разбора стихотворения, сделанного Н.Н. Асеевым.

– Казалось бы, что эти-то строчки уж можно сказать в одну без всякого ущерба для читающего (слушающего). И однако это было бы губительным упростительством, потому, что образы Маяковского так насыщены, слова его раскалены до такой степени накалки, что поставь их рядом – они припаяются друг к другу, слившись в бесформенную массу предложения:

– В вашем воображении возникает море, ряд доков, мол, пароходы, входящие в гавань:

– Все это охватывается языками пламени, воображению дается воля представить себе всю грандиозность пылающего порта. И потом дается поправка успокоительная, но оставляющая за собой на первоначальный эффект «горения» порта, –

Как расплавленное лето».

– Я предлагаю вам послушать это стихотворение в исполнении мастера декламации В. Яхонтова.
– Как видим, ритм стиха Маяковского определяется в исполнении мастера грамотной и выразительной речи.
Особенность слова, вызванная дроблением стиха, повышает его значительность, насыщает его содержанием, увеличивает вес. Маяковский сам называет свой стих «веселым»:

Мой стих
Трудом
Громаду лет порвет
И явится
Весомо,
Зримо…

– Рассмотрим еще один пример, обратившись к поэме «Хорошо!».

И в эту
Тишину –
Раскатившийся всласть
Бас окрепший,
Над реями рея:
«Которые тут временные?
Слазь!
Кончилось ваше время.

– Руководствуясь рифмой, соедините эти ступенчатые строки в стихи.

(И в эту тишину – раскатившийся всласть
Бас, окрепший, над реями рея:
«Которые тут временные? Слазь!
Кончилось ваше время).

– Что же произошло со стихом? (Мы наблюдаем обедненность интонационной вызарительности отрывка. Вместо торжественной монументальной речи звучит не вполне вразумительная скороговорка).
– Как воспринимается нами слово «тишина»? (Здесь говорится не об обычной тишине, а о прозвучавшей на весь мир тишине после грохота битвы).
– Как подано Маяковским слово «бас»? (После этого слова после паузы горделиво добавляется слово «окрепшей» и разъясняется, что бас этот окреп на вольной стихии – «над реями рея». Эти насыщенные мыслью образом строки не сравнить с выстроенными по линеечке подряд словами).
– Что таит в себе вопрос: «Которые тут временные?» (Мы можем себе представить острый и зоркий глаз, которым матрос обводит «тридцать временных», прежде чем скажет свое властное «Слазь!»)
– К какому выводу мы приходим, проанализировав эти строки? (Это по преимуществу ораторский стих, речь в нем достаточно убежденная и убедительная).
– Попробуйте прочитать отрывок из поэмы «Хорошо!», используя нужную интонацию.
– А вот как звучит это произведение в исполнении Д. Журавлева (прослушивание записи).

III. Самостоятельная работа по вариантам (в группах). Проанализировать и продекламировать стихи Маяковского:

  1. Вариант «Стихи о советском паспорте»
  2. Вариант «Левый марш»
  3. Вариант «Прозаседавшиеся»

(После выступления учащимся дают возможность прослушать запись стихов в исполнении В. Аксенова, Г. Сорокина, И. Ильинского)

IV. Обобщение и выводы

Чтец должен научиться ощущать звуковое подобие рифм Маяковского и уметь находить их. Это важно не только само по себе, но и для понимания ритмического и строфического строения стихов. Нужно и в самих «разговорных» стихах ощущать их ритмическое движение.
«Ритм» – это основная сила, основная энергия стиха, – говорил Маяковский. Объяснить его нельзя, про него можно сказать только так, как говорится про магнетизм и электричество. Магнетизм и электричество – это виды энергии. Стих Маяковского звучит энергично. Ритм его напрягается мыслью и волей. Все это нужно и тому, кто читает Маяковского для себя, и тому, кто собирается исполнять его публично.

Голосовые связки: великие авторы читают свои произведения

Александра Добрянская

«Теории и практики» собрали аудиозаписи декламаций поэтов, которых все привыкли воспринимать в текстовом формате: квинтэссенция музыкальности Бродского, религиозная мелодика Есенина и раскаты Маяковского.

Иосиф Бродский читает «Ты забыла деревню»

Об особой манере декламации Бродского упоминали все, кто о нем писал. Ее называли «квинтэссенцией музыкальности и праздником просодии» и говорили, что она связана скорее с просодической структурой текста, чем с «нормальными речевыми интонациями».

Сам же Бродский считал, что манера декламации — именно то, что отличает нормальных людей от политиков: «Не читая и не слушая поэтов, общество приговаривает себя к низшим видам артикуляции, таким, как у политика, торговца шарлатана. Поэзия — не форма развлечения… а наша антропологическая, генетическая цепь, наш эволюционный лингвистический маяк».

Сергей Есенин читает «Исповедь хулигана»

Стихи Есенина стараниями одного актера в коллективной памяти теперь присутствуют еще и в аудиоформате. Отдать должное актеру все же необходимо: интонации Есенина он передал с известным сходством.

Между тем, благодаря литературоведам, мы также знаем, что сам Есенин, читая свои стихи на публику, старался передать интонации старшего литературного собрата Николая Клюева: оба старались растягивать слоги так, чтобы приблизить звучание своих стихов к мелодике стихов древних религиозных текстов Юго-Восточной Азии.

Александр Блок читает «О доблестях, о подвигах, о славе»

По свидетельствам современников, Блок, еще учась декламации в юные годы, любил театральные эффекты. Так, например, читая «Больницу» некрасова, он «впадал то в слезливость, то в мелодраматизм». «Жесты были до того уморительны, что мы все помирали со смеху, а моя гостья, особа отнюдь не литературная, совсем устала отсмеха и только слабым голосом повторяла: «Ах, Саша, какой ты комик», — писала М.А. Бекетова.

С возрастом, правда, в голосе Блока становилось все меньше комичного, его все чаще описывают как «неизгладимый в памяти» и «взволнованный и волнующий» — ровно такой, какой необходим для чтения стихов его авторства.

Анна Ахматова читает стихотворение «Муза»

Анне Ахматовой — а вернее, любителям поэзии — в известном смысле повезло: до нас дошло почти восемь часов записей с ее голосом (записей Марины Цветаевой, для сравнения, не сохранилось, вероятно, вовсе, а записи Мандельштама с Пастернаком в общей сложности уместятся на одном компакт-диске). Правда, сохранились лишь послевоенные записи поэтессы — большей частью они сделаны в 50-е.

Те, кто знал Ахматову до войны говорят, что мы многое потеряли: во-первых, с возрастом ее приятный грудной голос как бы ссохся, во-вторых — его сильно сгущает и глушит шум магнитофонной записи.

Осип Мандельштам читает «Сегодня ночью, не солгу…»

Декламация Мандельштама, если верить свидетельствам знатоков, весьма типична для поэтов его круга. Интонации, превращенные в распев, своеобразная «затушевка» логических ударений, нарочитое невыделение в тексте эмоций — характерные черты чтения как уже упомянутой Ахматовой, так и Белого, Лозинского и многих других поэтов.

Ритм в стихах подчеркивался нажимами (в записи это особенно заметно, хоть и сложно различить слова), а будь у нас видео с декламацией, вернее всего, на нем бы Мандельштам сопровождал бы эти нажимы жестами — правда, не столько ритмическими, сколько подходящими по психологическому смыслу.

Борис Пастернак читает «В больнице»

Стихотворение «В Больнице», написанное Пастернаком после перенесенного инфаркта, прочитано ровно той интонацией, какую описал Михаил Поливанов в своей книге воспоминаний «Тайная свобода»: «Его скорее низкий голос шел из глубины и, казалось, захватывал его самого целиком этими произносимыми строками, и все окрашивалось неповторимой интонацией взволнованного, живого и подлинного чувства, где-то почти на грани всхлипывания и захлеба…».

Помимо этой аудиозаписи можно найти небольшой видеофрагмент, где Пастернак декламирует перевод стихотворения «Синий цвет» Николая Бараташвили. Тут поражает уже не столько интонация (которая скорее небрежная), сколько выражение лица — без всяких преувеличений не от мира сего.

Владимир Маяковский читает «Послушайте!»

Интонация Маяковского, с какой он читал свои стихотворения, — такая же знаковая вещь, как характерная «лесенка», которой он писал. Современники зачастую знакомились со стихами Маяковского на публичных чтениях, и подпадали под его харизму подчас не столько благодаря поэтическому совершенству, сколько за счет голоса и манеры декламации.

«Маяковский… гремел и ласкал своим единственным по могуществу голосом. То он жарким словом трибуна валил с ног врага, то пробуждал своим волнением лирика чувства. Он гнал свои строки неистовым бегом, он испепелял благополучье мещан, он заражал доверием к силе великих идей, которые одни могут дать счастье всему человечеству», — пишет Ольга Форш. Добавить к этому «несравненные глаза», о которых упоминал Юрий Олеша, — и можно смело пытаться представить, как выглядел и звучал романтический идеал современности.

Голос из прекрасного далека: аудиозаписи поэтов ХХ века

Послушайте, как Бродский, Ахматова, Маяковский, Мандельштам и Есенин читают свои стихи, бледнеют, бормочут, злятся и даже поют.

Иосиф Бродский: как пономарь

Alexander Popov

Написанное в 1970 году стихотворение «Не выходи из комнаты» сегодня – одно из самых известных произведений Бродского, а для многих – единственно известное.

«Не выходи из комнаты» было написано о поколении советских людей, вынужденных жить по двойным стандартам: на кухне – антиправительственные разговоры, на публике – поддержка линии партии. Сегодня оно стало негласным гимном подростков-домоседов, а его название – мемом.

В 2015 году режиссер Роман Прыгунов окончательно вписал это стихотворение Бродского в мейнстрим, использовав аудиозапись авторского чтения в фильме «Духлесс-2». Голос поэта звучит поверх жесткого бита, и это – вероятно, случайно – акцентирует внимание на главной особенности декламации Бродского, который читал стихи как молитвы, нараспев.

Это особенно хорошо слышно, если оторваться от видеоряда, где Данила Козловский в роли порочного топ-менеджера осознает, как бездарно проходит его жизнь.

У Бродского уже в 18 лет была кличка «еврейский Пушкин».

Когда он читал свои стихи, он, совершал чуть ли не национальное преступление: русские слова произносил с еврейской интонацией, читал, как кантор в синагоге.

И эту интонацию, эту манеру чтения, он сохранил до конца своих дней. На Западе его чтения, лирическая сила его стихов, завораживали слушателей, не знающих русского.

Анна Ахматова: как воспоминание

Denis Pelikhov

«Стиль скорбного воспоминания» – так манеру чтения своих стихов Ахматовой метко назвал лингвист Сергей Бернштейн.

Первые записи ахматовского чтения сделал он же в Институте живого слова в Петрограде в 1920 году. Поэтесса прочитала небольшую подборку своих ранних стихов.

Бернштейн предположил, что, судя по типу декламации Ахматовой, время звучания стихотворений должно оставаться неизменным вне зависимости от обстоятельств чтения.

Эта догадка подтвердилась, когда лингвисты сравнили звукозаписи одного и того же стихотворения, сделанные в 1920 и 1962 годах. Время их звучания совпало до секунды, вспоминает в своей книге «Анна Ахматова» Лев Шилов, советский и российский искусствовед, спасший фонотеку Бернштейна и издавший серию пластинок «Говорят писатели».

Серия «Говорят писатели»

Пластинки «Говорят писатели» вышли на фабрике «Мелодия» в 1959 году с комментариями искусствоведа Ираклия Андронникова.

Помимо голоса Ахматовой, в сборник вошли голоса Алексея Толстого, Максима Горького, Николая Островского, Сергея Есенина, Владимира Маяковского и других писателей и поэтов.

Одно скажу: всякая встреча с Ахматовой была для меня довольно-таки замечательным переживанием.

Когда физически ощущаешь, что имеешь дело с человеком лучшим, нежели ты. Гораздо лучшим. С человеком, который одной интонацией своей тебя преображает.

И Ахматова уже одним только тоном голоса или поворотом головы превращала вас в гомо сапиенс.

Ничего подобного со мной ни раньше, ни, думаю, впоследствии не происходило

Владимир Маяковский: как лозунг

ytrickbuy

В 1913 году – революционном для искусства ХХ века – было написано стихотворение «А вы могли бы?». Маяковскому было 20 лет. К этому времени он уже успел отсидеть в тюрьме из-за левых взглядов и занятий пропагандой марксизма.

Его арестовывали трижды – по делу о подпольной типографии, по подозрению в связи с группой анархистов-экспроприаторов, по подозрению в пособничестве побегу женщин-политкаторжанок из Новинской тюрьмы. Из-под ареста по третьему делу его освободили в 1910 году.

Короткие, хлесткие и не лишенные юношеского самолюбования стихи юный Маяковский кидал в слушателей как пощечины. Он был беден, рассержен, жаден до внимания к собственному «я» и мог предъявить миру только слова.

Кто-то необычайно большой, в черной бархатной блузе, размашисто ходил взад и вперед, смотрел мимо всех невидящими глазами и что-то бормотал про себя.

Потом, как мне сейчас кажется – внезапно, он также мимо всех загремел огромным голосом.

И в этот первый раз на меня произвели впечатление не стихи, не человек, который их читал, а все это вместе взятое, как явление природы, как гроза.

Осип Мандельштам: не как живой

Егор

Лингвист Сергей Бернштейн сделал запись голоса Мандельштама, читающего свои стихи, дважды: в 1920 году – восемь стихотворений, в 1925-м – еще десять. При записи, по некоторым свидетельствам, присутствовала супруга поэта, Надежда Мандельштам.

Узнав спустя четверть века, что записи сохранились, она назвала это «главным событием своей жизни». Однако прослушав чудом сохранившиеся записи, Надежда Яковлевна была разочарована.

«Думаю, дело не только в том, что их звучание было очень далеко от желаемого, от того уровня, который был достигнут реставраторами на более поздних этапах этой долгой работы, но и в том, что она хорошо, «слишком хорошо» помнила живой голос самого Мандельштама.

Другие современники поэта (среди них, например, Мария Сергеевна Петровых), которые не ждали от переписи с восковых валиков чуда – полного воскрешения поэта, – утверждали, что эти записи достаточно точно сохранили и хорошо передают его чтение», – вспоминал позже Лев Шилов, сохранивший и восстановивший записи Бернштейна.

Читать еще:  Стихи которые читают актеры сериала оттепель

Выпив вина, Мандельштам оживился.

Мы попросили его читать стихи, и он читал много, увлеченно, всю долгую угрюмую ленинградскую ночь напролет, все больше и больше одушевляясь.

Он почти пел их, наслаждаясь каждым звуком, и мохнатые рукава его, как мягкие ласты, плыли в воздухе над столом

Сергей Есенин: как камень

Артем Васин

Поэму «Пугачев» Сергей Есенин написал в 1921 году. В этом же году он познакомился с Айседорой Дункан, в недавнем прошлом блистательной танцовщицей, а к тому моменту – грузной 44-летней женщиной, пережившей трагическую гибель двоих детей, развод с мужем и закат карьеры.

Их отношения были наполнены не только любовью, но и жестокостью – супруги (брак был очень недолгим) часто скандалили на людях. Многие современники говорят о неприязни, которую замечали в отношении поэта к Дункан. Например, Максим Горький, рассказывая об одном из вечеров, на котором Дункан танцевала, а Есенин читал монолог Хлопуши из «Пугачева», не скупится на детали: Дункан тяжело и натужно двигается, а Есенин отводит от нее глаза.

Манеру декламации Есенина – агрессивную, злую – Горький, очевидно, связывает с этим чувством.

Я не могу назвать его чтение артистическим, искусным и так далее, все эти эпитеты ничего не говорят о характере чтения.

Голос поэта звучал несколько хрипло, крикливо, надрывно, и это как нельзя более резко подчеркивало каменные слова Хлопуши.

Даже не верилось, что этот маленький человек обладает такой огромной силой чувства, такой совершенной выразительностью.

Читая, он побледнел до того, что даже уши стали серыми. Он размахивал руками не в ритм стихов, но это так и следовало, ритм их был неуловим, тяжесть каменных слов капризно разновесна.

Казалось, что он мечет их, одно – под ноги себе, другое – далеко, третье – в чье-то ненавистное ему лицо.

«Когда Маяковский читал свои стихи, мы чувствовали шум толпы». Современники о Маяковском

Фотография: РИА Новости

К юбилею одного из самых известных поэтов XX века литературный критик и поэт Сергей Сдобнов выбрал воспоминания современников о Маяковском.

В соответствиями с принципами «Устной истории» воспоминания публикуются с минимальными правками.

Писатель Виктор Шкловский

«Маяковский был упоен революцией, а так как поэты были нетерпеливые всегда, то он думал, что это будет все не только хорошо, но и быстро. Вы представляете себе, что в 1948 году Герцен представлял, то есть, вернее, говорил, что мы не думаем, что существующий строй долголетен. Он говорил про капиталистический строй. Не долговечен, а долголетен. Он давал ему десять лет, пять лет этому строю. Маяковский представлял, что капиталистическому строю в Европе ну два года, три года. Да мы все представляли так, все представляли так. Я в Тбилиси в квартире полковника Антоновского, который был женат на недавно умершей женщине, Анне Арнольдовне, авторе «Моурави», встретился с Диденцем, полковником тоже. Они нас познакомили. Он набирал людей для деникинской армии. Я говорю: «Вы думаете, что вы победите?» Он мне ответил: «Я русский человек. Мои герои — это Буслаев, протопоп Аввакум и Ленин».

Лингвист и литературовед Роман Якобсон


Лиля Брик, Осип Брик, Роман Якобсон и Владимир Маяковский

«Первый раз я встретил Маяковского на похоронах Серова. Я был в то время лазаревцем, увлекался живописью, незадолго до смерти Серова видел его «Похищение Европы». На меня и моих друзей, а друзья мои были молодые художники, смерть Серова произвела большое впечатление. Мы пошли на похороны. Шли, шли пешком, по Мясницкой и дальше. Пришли, остановились недалеко от открытой могилы. Выступал молодой человек — очень молодой, красивый. Необычайно зычным голосом, но в то же время без всякого ложного пафоса произнес речь от имени учеников Серова, которые не забудут учителя, не забудут заветов учителя — идти все дальше и дальше. Я не знал, кто это. Мне сказали, что это ученик Серова по Училищу живописи.

А потом, раза два или три, на разных выставках, в частности, на выставке, помнится, «Бубнового валета», я видел Маяковского в очень потрепанной бархатной кофте, очень потрепанной. И вообще весь вид у него был такой очень бедный и такой чуточку непричесанный что ли. Он сразу останавливал на себе внимание — очень необычным выражением лица, всем видом. И помнится, я в первый раз заинтересовался, кто же это. И спросил об этом. Был такой художник в «Бубновом валете», он довольно молодым умер, Мильман. И я спросил Мильмана.

«Да так, второстепенный художник. В сущности, хулиган». Это о Маяковском.

Ну а потом, как-то такое, не знаю почему, так никогда этого и не узнал, на выставке «Бубнового валета» я был свидетелем, как организаторы этой выставки выталкивали Маяковского. Что он сделал — нагрубил ли им, чем-то им не понравился, но была потасовка. И он все больше меня начинал интересовать.

А затем странная история… Я вам сейчас расскажу опять эпизод, который вошел в литературу, и как-то случилось, что я оказался свидетелем… У меня в то время был абонемент на концерт Кусевицкого, и я был с двумя своими школьными товарищами на одном концерте, и играли, вы уже знаете теперь, о чем речь, играли Рахманинова. И вот то, что рассказывает Маяковский в своей автобиографии об «Острове мертвых» и так далее, — я это видел. Маяковский и Бурлюк стояли. У них не было сидячих мест. Они стояли у стены, и Маяковский стоял с необычайно скучающим видом, и затем оба ушли. Это та история, которая рассказана Маяковским. И когда я потом прочел, мне было даже странно: я хорошо это помню.

А потом зашли разговоры о том, что Маяковский пишет стихи. И вот… Я все еще знаком с ним не был. Я его увидал на диспуте, устроенном, если не ошибаюсь, опять-таки «Бубновым валетом» в Политехническом музее, в тогдашнем Лубянском проезде, Серова теперь. И там Маяковского лишали слова. Он хотел выступить в дискуссии. Его ведь бубнововалетцы терпеть не могли. И его хотели лишить слова, а он отказывался, так сказать, от этого запрета и хотел все время говорить.

И когда его лишили слова и опять-таки почти что вывели… да не почти что, а, собственно говоря, вывели, может быть, и с участием представителя полиции, то вдруг на галерке Политехнического музея появился Маяковский и своим тогдашним действительно исключительной силы голосом перекричал все. И начал говорить о бубнововалетцах как о жандармах нового искусства и так далее, и так далее».

«Маяковский любил парк. Он называл его «парком размаха и массы». Он говорил о нем очень часто самые добрые слова, приходил даже не выступать, а просто так. Он принял меня тогда с очень большой теплотой, когда я пришла к нему рассказывать об инсценировке, которую мы задумали, и очень увлеченно говорил о желании принять в ней участие. Я не сомневаюсь, если бы не трагические обстоятельства, то мы бы, наверно, неоднократно имели дело с ним как с драматургом больших и интересных дел».

Офицер царской армии Иван Баженов

«С Маяковским я встретился уже в нашем хозяйстве автомобильном в Петербурге. У нас все хозяйство расположено было около Царскосельского вокзала тогда. И вот в канцелярии ? в первом корпусе была такая канцелярия, где велся учет всего того имущества, которое мы получали из-за границы и направляли на фронт и для формирования рот. На этом учете сидела целая куча солдат у нас, среди них был как раз один ? Владимир Маяковский. Это был солдат высокого роста, с погонами унтер-офицера, у него было две лычки на погонах. Ну, с ним сидели еще другие, но он главным образом на учете того имущества сидел, которое выдавалось ? как более грамотный, конечно, человек ? выдавалось автомобильным ротам при их формировании.

Однажды зашел в канцелярию и говорю: «Кто у вас тут ведет учет?» Он говорит, что «а вот Стейнер, потом Маяковский ведет и еще другие». Мне что-то надо было спросить. Ну, я разговорился. Маяковский встал, как полагалось, я же все-таки начальник был в отношении его большой, с правами начальника дивизии как бы. Ну, я вижу, что этот солдатик очень грамотный, поговоривши так с ним, очень грамотный, толковый и умно отвечает так. Я разговорился… А он говорит: «А вот, ваше высокоблагородие, хотите прочитать мое новое произведение? Я поэт, — говорит, — я занимаюсь… пишу, — говорит, — стихи». Ну, я говорю: «Давай-давай, я прочитаю сейчас».

Он показывает: «Облако в штанах». Я совершенно не понимал эту вещь и говорю, что, «слушай, я как-то к твоей поэзии не привык прямо, я воспитывался на Пушкине… Ну, он говорит мне в это время, оригинально довольно: «Ну, — говорит, ? конечно, ? ваше высоко… Вы, ? говорит, ? еще не доросли». Я, смеясь, ему отвечаю: «Слушай, ты знаешь, что я начальник, и ведь я могу тебя, так сказать, за подрыв моего авторитета посадить на тридцать суток, шутя. Но ничего-ничего, валяй, конечно, пиши».

«А как солдаты?» А солдаты — там, Стейнер говорит: «Да он нам читает вот, мы его считаем вон верзилой, ? говорит, ? с нами он спит, там, в общежитии. И он нам читает свои произведения, но мы, — говорит, — не совсем тоже понимаем его литературу». Вот так у меня небольшое знакомство с Маяковским и началось».

Драматург Леонид Жуховицкий

«Помню, меня удивляли стихи Маяковского, где была, например, такая строчка: «Эх, поставь меня часок на место,/Я б к весне декрет железный выковал». Я думаю: «Что за странность, Маяковский, изощренный мастер стиха, рифмует «место» и «выковал»?» Только потом я сообразил, еще до того, как это стали печатать: «Эх, поставь меня часок на место Рыкова». Рыков был председателем Совета народных комиссаров тогда. Нормально, просто выкинули слово «Рыкова» — и все. Точно так же, как Есенина редактировали, выкидывали из стихов Троцкого, Зиновьева. Ну, что было, то было. Известно, что Есенин очень любил и уважал Троцкого. Сталин для него был никто. И Троцкий любил Есенина. Было так, поэтому литература редактировалась еще и по этим деталям каким-то. Но, тем не менее, библиотека была прекрасная, я много хорошего там брал, в этой библиотеке Литинститута».

Художница Евгения Ланг

Когда мы вышли из ворот (с похорон художника Валентина Серова. — Прим. ред.), мы видели, как в воротах стояли Маяковский и Бурлюк и смотрели нам вслед. Мы взяли извозчика. Я сперва доехала на Кировскую (тогда и теперь — Мясницкая. — Прим. «Устной истории»), а Людмила на этом извозчике поехала дальше на Арбат. Дома я застала семью уже за ужином. Тепло было, хорошо. Я побежала в ванную комнату, вымылась горячей водой, взяла чистый носовой платок и села прямо за стол. Отец мой, который был в курсе всех художественных и литературных дел Москвы, конечно, стал меня расспрашивать, как и что было. Я в общих чертах рассказала и потом говорю: «Знаешь, папа, такой молодой гений выступил. О нем когда-нибудь еще весь мир услышит». В этот момент — телефонный звонок. Телефон был на стене. Подошел папа, что-то спросил, потом подходит к столу и говорит: «Иди к телефону. Это тебя твой гений просит». Я подошла. Это действительно был Маяковский.

Он мне говорит: «Женя Ланг?» Я говорю: «Да». Он говорит: «Вот видите, я узнал ваше имя и фамилию. Я узнал ваш номер телефона». Я потом узнала, от кого. Медведев ему сказал. Потом-то я это узнала. «И то, что я вам сказал на кладбище, было совершенно серьезно, и не принимайте этого в шутку». А я ему сказала: «А я не в шутку приняла, а как хулиганство». Вот как это было дело. И положила трубку. На следующее утро Маяковский оказался у моего подъезда. Причем первым его увидел папа через занавеску, говорит: «По-моему, твой гений уже у подъезда стоит». Папа принимал это очень юмористически. Ну, мне такое наступательное ухаживание не нравилось. Я все-таки двадцати одного года и считала себя серьезной. У меня был жених, но жених у меня был моряк и плавал где-то в морях, и была я невестой уже года три».

Литератор Владимир Сосинский

«Вот я должен вам сказать, что как раз это был любопытный день и в моей жизни, и в жизни моей жены. Мы любили Маяковского только его первоначального периода жизни. Мы любили «Флейту-позвоночник», мы любили стихи его, где он был сверхфутурист и необычайно заостренный. Я как раз вспомнил это время, когда был в гостях у Бурлюка в Нью-Йорке, у Давид Давидовича. Он прочел стихи, совершенно в духе вот тех времен, и я сказал: «Давид Давидович, в вас чувствуется влияние Маяковского, на ваших стихах». «Как! — возмущенно сказал он. — Мое влияние чувствовалось у Маяковского, а не его влияние на мне». Он был оскорблен, что я сказал, что он писал стихи под влиянием Маяковского. Нет, оказывается, Маяковский писал стихи под влиянием Бурлюка!

Так, надо сказать, что мы любили Маяковского — того, а вот стихи, которые приходили к нам в те времена, стихи советского времени, нам казались неинтересными. Или мы были так настроены, или это объяснялось чем-то другим. И что случилось в том вечере, когда мы впервые услышали Маяковского в Париже? Ну, эмиграция была в полном составе, было очень много народу на этом вечере. Был Георгий Иванов, были многие, были крики, и записки ему писались — все делалось, но самое замечательное в том, что мы вдруг почувствовали, какой Маяковский большой поэт, именно новый поэт, совсем не тот, которого мы знали, то есть Маяковский на нас повлиял… в каком смысле? В том смысле, что он нам открыл себя самого, но советского периода, потому что мы его признавали только прежнего, раннего, так же, как и Ходасевич. Ходасевич тоже считал, что Маяковский писал стихи в юности, а потом ерундой занимался.

Но между прочим, по поводу чтения Маяковского: у меня было такое определенное впечатление… Я вспоминаю, как Мандельштам очень хорошо говорил об одном своем знакомом, читавшем стихи Тютчева, альпийские стихи: «Как будто бы он захватил глоток альпийского воздуха! Так лились его стихи!» Так вот, когда Маяковский читал свои стихи, мы сразу чувствовали шум толпы, звук знамен, и мы видели: трибуна на огромной площади с миллионами слушателей — вот что открыл перед нами Маяковский. Это чтение было потрясающей силы!»

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector