1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Кому посвятила стихи ахматова

Роковая любовь Анны Ахматовой. Часть1

Анна Ахматова говорила друзьям и знакомым, что любила всего лишь «один раз» в своей жизни. Но – никому не называла имени возлюбленного. А своему биографу П. Лукницкому сказала так: «В течение своей жизни любила только один раз. Только один раз. Но как это было!» — восклицала она.

И, конечно же, это вызывало жгучий интерес исследователей и поклонников ее творчества – Тайна! Кто же он, этот возлюбленный, таинственный мистер «Х»?
Неужели тайну эту Ахматова… ну никому не доверила и унесла с собой на веки вечные? Оставалось лишь гадать и предполагать, строить версии, сверяя даты стихов и писем, сопоставлять с фактами биографии из мемуаров.

Некоторые исследователи разыскали и поименовали более 20-и ее возлюбленных (реальных и мнимых, предполагаемых – с малым сроком дружбы/любви, а также — более длинным), и что же? Неужели нет его имени среди них?

Но вот… даже сегодня исследователи творчества А. Ахматовой затрудняются солидарно ответить на вопрос – кто же был тем единственным из возлюбленных А. Ахматовой, кого она любила более всех, по- настоящему пылко: с высочайшим накалом страсти, боли, ревности и лишь редкими, счастливыми до безумия мигами счастья? К тому же, забыть его не могла – десятилетиями…

Есть версия, что это был ее репетитор, студент Петербургского университета, В. Голенищев-Кутузов, фотографию которого она выпросила у мужа сестры, Сергея Штейна (друга В.Г.К), обещая ему в письме, что будет любить того всю жизнь.

А история была такая: «Осенью 1904 г. старшая сестра Ани Горенко, Инна, вышла замуж за студента Петербургского университета, Сергея Владимировича фон Штейна, и Аня начала бывать у них на так называемых «журфиксах», где безнадёжно влюбилась в приятеля фон Штейна, студента факультета восточных языков Владимира Викторовича Голенищева-Кутузова».
Вот что писала до замужества юная Аня Горенко Сергею фон Штейну, овдовевшему супругу Инны, своей старшей сестры И.А.: «Я до сих пор люблю В. Г.- К. И в жизни нет ничего, кроме этого чувства. У меня невроз сердца от волнений, вечных терзаний и слез. Умереть легко. Говорил Вам Андрей, как я в Евпатории вешалась, и гвоздь выскочил из известковой стенки? Мама плакала, мне было стыдно — вообще скверно».
Несмотря на столь пылкую девичью любовь (или влюбленность?) Ани Горенко, В. Голенищев-Кутузов не откликнулся на ее зов, и она осталась без ответа.

Другая версия, — что это был таинственный незнакомец детства (в ее 12-13 лет), с которым она познакомилась в Херсонесе, когда отдыхала там. Много плавая в море, общалась с ним – в его лодке и на пляже. Потом он исчез и появился вновь только через три года; и снова они общались (по некоторым сведениям, — с интимной близостью). Позднее она посвятила ему стихотворение «Рыбак»:

Руки голы выше локтя,
А глаза синей, чем лед.
Едкий, душный запах дегтя,
Как загар, тебе идет.

И всегда, всегда распахнут
Ворот куртки голубой,
И рыбачки только ахнут,
Закрасневшись пред тобой.

Даже девочка, что ходит
В город продавать камсу,
Как потерянная бродит
Вечерами на мысу.

Щеки бледны, руки слабы,
Истомленный взор глубок,
Ноги ей щекочут крабы,
Выползая на песок.

Но она уже не ловит
Их протянутой рукой.
Все сильней биенье крови
В теле раненном тоской.
23 апреля 1911

Понятно, что девочкой, продававшей камсу, была Аня Горенко.

Думаю, едва ли эти версии можно принять – слишком они не убедительны! Ведь речь здесь идет о влюбленной девочке, Ане Горенко. А где же тогда зрелая женщина Анна Ахматова, увенчанная славой поэтесса, знающая себе цену, — еще более чувственная, эмоциональная, страстная и темпераментная? Разве жила она и могла ли жить с замороженными чувствами, оставив любовь где-то в далеком прошлом?

Будь это так, не было бы ее пленительной женской лирики и столь высокого места на Олимпе поэтов Серебряного века. В ее стихах — все нюансы любовных отношений мужчины и женщины: встречи, свидания, грезы, счастливые мечты, радость, страсть, обиды, страдания, ревность, разрыв, прощания…
В жизни каждого человека есть свой пакет чувств из этого набора, потому-то они и трогают душу читателя — как женщин, так и мужчин. К тому же, стихи Ахматовой – на уровне высочайшего технического мастерства поэтики.

Итак, – кто же этот возлюбленный, который ворвался в ее жизнь штормом,
бурей, но и долгожданной мечтой, пленил и растревожил ее душу настолько, что не смогла она забыть его и простить обиду (посмел покинуть!) — до самого последнего дня? Тот, к кому она испытала самое сильное и глубокое чувство, — с неутоленной любовью, страстью, ревностью и страданиями, получив в ответ лишь краткие миги счастья!

У некоторых исследователей ее творчества все же есть догадки, а у других и уверенность, что этим возлюбленным был художник Борис Анреп.

Я полностью поддерживаю эту версию – твердо и непреклонно: да, Борис Анреп, именно он, и только он!

Почему? — изложу аргументы.

Именно Б. Анрепу Анна Ахматова посвятила почти 40 стихов, да каких стихов! Многие из них — шедевры поэзии.
Ни с кем из возлюбленных не страдала она столь сильно, безумно и бурно, испытав все муки «женского ада», как со страстно любимым ею — Борисом Анрепом! Ну не было другого мужчины, настолько покорившего ее, — гордую, своенравную «жрицу любви», привыкшую повелевать, если знать ее биографию, стихи и перечитать все мемуары!

И дело еще в том, что по своему характеру Ахматова – такой же «завоеватель», как и Н. Гумилев. Все, что талантливо и прекрасно, влечет к себе, труднее доступно для обладания, — и есть то самое, что хочется «завоевать» и присвоить. Два страстных темперамента – Ахматова и Гумилев, впрочем, три, если вспомнить и М. Цветаеву: «Все должно сгореть на моем огне!»

Ахматова выбирала себе тех возлюбленных, кто был как бы «штучным товаром», — самых талантливых, необычных, не лишенных, естественно, обаяния и внешней привлекательности. Наличие жен никогда не являлось для нее препятствием, главное, чтобы у нее было к этому человеку влечение, притяжение — как физическое, так и духовное, творческое.

Увлечений и влюбленностей, при наличии мужа Н. Гумилева, было у нее в жизни много, с избытком, но где же тот единственный, кто сведет ее с ума и рана будет почти неизлечимой?
Да вот и нашелся он, — Борис Анреп! Это ему она пишет, что «так меня никто не томил»:

Все тебе: и молитва дневная,
И бессонницы млеющий жар,
И стихов моих белая стая,
И очей моих синий пожар.

Мне никто сокровенней не был,
Так меня никто не томил,
Даже тот, кто на муку предал,
Даже тот, кто ласкал и забыл.
1915г.

Смотрим на дату: это как раз год ее знакомства с художником Борисом Анрепом. Произошло это в начале 1915 года, в гостях у Н. Недоброво, в «вербную субботу», по свидетельству самой А. Ахматовой (в ее же стихах).

На момент встречи с Б. Анрепом она была в близких отношениях с талантливым критиком Н. Недоброво, написавшим лучший – по ее мнению – отзыв на ее сборник стихов «Четки». Он же, будучи со времен гимназии близким другом Анрепа, сам-то, страстно и нежно любивший ее, и познакомил их, в своем доме, не предчувствуя, как это может для него обернуться…

Кто же он, этот Борис Анреп, сумевший покорить сердце Анны Ахматовой?

* * * * *
На момент их встречи ему 31 год, ей 25. Борис Анреп — аристократ, его род с приставкой «фон» ведет свое начало от ХV века. Он фантастически красив – высок, строен, спортивен, белокожий блондин с зелеными глазами.

По описаниям современников — баловень судьбы, необычайно удачлив и любимец женщин. И, кроме того, – человек искусства: художник редкой специализации – церковные витражи и мозаика, к тому же по настроению пишет неплохие стихи, и еще тоньше чувствует их. Он успешен в творчестве, в него с первого взгляда влюбляются женщины.
К моменту встречи с Анной Ахматовой он женат и имеет двоих детей: они живут с ним в Лондоне, где он учился (как и в Париже) и теперь работает. В Париже у него тоже есть студия и заказы на выполнение работ. Когда началась Вторая мировая, он как верноподданный, офицер запаса, возвращается в Россию, чтобы принять участие в военных действиях.

Вот что пишет Б. Анреп об их встрече: «Н. В. Недоброво познакомил меня с Анной Андреевной в 1914 году (здесь допущена им неточность по дате, встреча состоялась в 1915 г. – Л.С.) по моем приезде из Парижа, перед моим отъездом на фронт. Николай Владимирович (Недоброво – Л.С.) восхищенно писал мне про нее еще раньше, и при встрече с ней я был очарован: волнующая личность, тонкие, острые замечания, а главное – прекрасные, мучительно-трогательные стихи. Недоброво ставил ее выше всех остальных поэтов того времени».

Итак, он очарован. А она, Анна? Да вот что напишет она об этой встрече позднее:

Ждала его напрасно много лет.
Похоже это время на дремоту.
Но воссиял неугасимый свет
Тому три года в Вербную субботу.
Мой голос оборвался и затих —
С улыбкой предо мной стоял жених.
А за окном со свечками народ
Неспешно шел. О, вечер богомольный!
………………………………..
Моя рука, закапанная воском,
Дрожала, принимая поцелуй,
И пела кровь: блаженная, ликуй.

Как видим, по ее признанию в стихах, встреча эта стала для нее истинным «блаженством»: появился, наконец-то, ее долгожданный «царевич» – ликуй!
А ожидание «царевича» описано ею в поэме 1914года — «У самого моря». И даже эпиграф ее там был позднее, что в поэме пока нет «царевича», а отражено «ожидание царевича — Б. Анрепа». Получается, притяжение и любовь возникли у них с первой же встречи, а может и с первого взгляда.

Анреп и есть тот самый «царевич», признавший в ней «царевну», и она счастлива — это ее великая женская победа, когда стучит или замирает сердце, пришел «обещанный»:

Все обещало мне его:
Край неба, тусклый и червонный,
И милый сон под Рождество,
И Пасхи ветер многозвонный.

И прутья красные лозы,
И парковые водопады,
И две большие стрекозы
На ржавом чугуне ограды.

И я не верить не могла,
Что будет дружен он со мною,
Когда по горным склонам шла
Горячей каменной тропою.
Октябрь 1916.

Как и хотела она: он из тех, кого завоевать трудно: увлечь может и легко, а вот удержать таких очень трудно: слишком часто и легко он увлекался красавицами! Но пока она представляет их будущее как пленительное счастье.

Они провели вместе три сказочных дня, полных огня и страсти, а далее ему нужно было ехать на фронт, и на третий день он уехал. Вот что пишет Б. Анреп в рассказе «О черном кольце» — это его воспоминания об Анне Ахматовой и истории их любви:

Читать еще:  Можно ли стихи марины цветаевой назвать модернистскими

«В 1915 году я виделся с Анной Андреевной во время моих отпусков или командировок с фронта. Я дал ей рукопись своей поэмы «Физа» на сохранение; она ее зашила в шелковый мешочек и сказала, что будет беречь как святыню.

Не хулил меня, не славил,
Как друзья и как враги,
Только душу мне оставил
И сказал: побереги.
И одно меня тревожит:
Если он теперь умрет,
Ведь ко мне Архангел Божий
За душой его придет.
Как тогда ее я спрячу,
Как от Бога утаю?
Та, что так поет и плачет,
Быть должна в Его раю.
(это стихи А. Ахматовой по поводу рассказанного Анрепом случая с его поэмой – Л.С.)

Мы катались на санях, обедали в ресторанах, и все время я просил ее читать мне стихи; она улыбалась и напевала их тихим голосом. Часто мы молчали и слушали всякие звуки вокруг нас».

Словом, это время было для них овеяно незабываемой романтикой!
Вот здесь-то и вспомним ее слова: «Но как это было!» Да, все было прекрасно — красиво и романтично!

А далее она ждала его приезда с фронта, и встречи краткие и долгожданные были для нее сказочным счастьем, как «исполненный сон» о царевиче:

По твердому гребню сугроба
В твой белый, таинственный дом
Такие притихшие оба
В молчании нежном идем.
И слаще всех песен пропетых
Мне этот исполненный сон,
Качание веток задетых
И шпор твоих легонький звон.

Обратим внимание: для нее близость с ним – «слаще всех песен пропетых»! Есть и другое, столь же прекрасное описание этих встреч в ее стихах:

И мы, словно смертные люди,
По свежему снегу идем.
Не чудо ль, что нынче пробудем
Мы час предразлучный вдвоем?

Безвольно слабеют колени,
И кажется, нечем дышать.
Ты — солнце моих песнопений,
Ты — жизни моей благодать.
1917

Ее страсть, чувства поднимаются к самой вершине, и вот здесь уже мы видим, кем стал для нее Борис Анреп:

Ты — солнце моих песнопений,
Ты — жизни моей благодать.

Может ли быть большее признание в Любви? Он – Солнце! И это говорит одна из первых красавиц Петербурга того времени, овеянная поэтической славой Анна Ахматова!

Но… «солнце» снова уезжает на фронт: так коротки миги счастья!
И опять и опять она славит в стихах свою встречу с любимым, даже за эти краткие миги счастья, и ждет от него вести о следующей встрече:

Эта встреча никем не воспета,
И без песен печаль улеглась.
Наступило прохладное лето,
Словно новая жизнь началась.

Сводом каменным кажется небо,
Уязвленное желтым огнем,
И нужнее насущного хлеба
Мне единое слово о нем.

Ты, росой окропляющий травы,
Вестью душу мою оживи —
Не для страсти, не для забавы,
Для великой земной любви.
1916

Страстно, с томительным нетерпением, ждет она от любимого вестей:
«Вестью душу мою оживи»!

Но самое значимое и удивительное здесь – это ее признание:

«Не для страсти, не для забавы,
Для великой земной любви»

То есть она считает эту свою любовь – «великой земной»! Допуская читателя в свой внутренний мир, открыто говорит нам, что эта любовь была для нее и плотской. Ну а когда соединяются в чувстве к мужчине душевное и плотское, то, конечно, это большой костер! Она даже подарила ему, любимому, свое «черное кольцо», с которым никогда не расставалась: на счастье и удачу подарила, она верила в его «защитную силу».

Анна Ахматова о Марине Цветаевой: «В сравнении с ней я тёлка»

7 июня 2021 1:00

Ахматова и Цветаева запросто могли и не встретиться — как не встретились в свое время Лев Толстой и Федор Достоевский. Два знаменитых писателя думали друг о друге, говорили друг о друге, критиковали друг друга, но так и не познакомились лично. Наверное, обоим казалось, что впереди еще много времени, успеется. А потом Достоевский скончался в возрасте 59 лет.

Толстой схватился за голову: «Я никогда не видал этого человека и никогда не имел прямых отношений с ним, и вдруг, когда он умер, я понял, что он был самый близкий, дорогой, нужный мне человек. Вдруг за обедом — я один обедал, опоздал — читаю: умер. Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся, а потом стало ясно, как он мне был дорог, и я плакал, и теперь плачу».

Две поэтессы встретились меньше чем за три месяца до того, как Цветаева покончила с собой в Елабуге. За два месяца до того, как она уехала из Москвы в эвакуацию. За две недели до начала войны, которая смешала все планы обеим (как и еще миллионам советских людей). Но все-таки они успели познакомиться и поговорить. Их общение продолжалось два дня: 7 и 8 июня 1941 года.

«НИЧЕГО НЕ ЦЕНЮ, А ВАШИ КНИЖЕЧКИ В ГРОБ ВОЗЬМУ»

Разумеется, перед встречей они больше четверти века внимательно изучали творчество друг друга.

В 1915-м 22-летняя Цветаева написала знаменитое стихотворение: «Вас передашь одной ломаной черной линией. Холод — в весельи, зной — в Вашем унынии… В утренний сонный час, — кажется, четверть пятого, — я полюбила Вас, Анна Ахматова». Любовь эта была огромной. Цветаева посвящала Ахматовой стихи и целые сборники, писала ей письма: «Все, что я имею сказать, — осанна!» «Ничего не ценю и ничего не храню, а Ваши книжечки в гроб возьму – под подушку!» «Вы мой самый любимый поэт». «Мне так жалко, что все это только слова – любовь – я так не могу, я бы хотела настоящего костра, на котором бы меня сожгли». Легко предположить, что сдержанную Ахматову этот фанатизм просто пугал.

Однажды Осип Мандельштам рассказал Цветаевой, что Ахматова все-таки читала рукописные стихи, которые та ей прислала — и не просто читала, а «до того доносила их в сумочке, что одни складки и трещины остались». Разумеется, Цветаева от этой новости была в экстазе и написала в автобиографическом отрывке «Нездешний вечер»: «это одна из самых моих больших радостей за жизнь». Увы, увы. Ахматова, ознакомившись с «Нездешним вечером» в 1958 году, гневно воскликнула: «Этого никогда не было. Ни ее стихов у меня в сумочке, ни трещин и складок».

В 1920-е годы говорили, что Ахматова относится к Цветаевой так, как Шопен относился к Шуману (Шуман был страстным поклонником коллеги, но взаимных восторгов от него так и не дождался). И все же, наверное, Ахматова была не против встречи — только познакомиться две суперзвезды русского Серебряного века все никак не могли. Они жили в разных городах: одна в Петрограде, другая в основном в Москве. Потом случились революция и Гражданская война, и они стали жить в разных странах: Ахматова — в СССР, а Цветаева — то в Чехословакии, то во Франции.

В СССР Цветаева вернулась только в 1939-м. А в 1941-м Ахматова приехала из Ленинграда в Москву — хлопотать за арестованного сына, Льва Гумилева. Она поселилась у писателя Виктора Ардова на Большой Ордынке. Цветаева была с ним знакома и однажды поинтересовалась: нельзя ли зайти в гости, познакомиться с Анной Андреевной? Жена Ардова, актриса Нина Ольшевская, вспоминала, что муж при ней передал Ахматовой это предложение. «Анна Андреевна после большой паузы ответила «белым голосом», без интонаций: «Пусть придет».

Вскоре Цветаева позвонила. Ахматова начала ей объяснять, как добраться до Ордынки, но говорила так сбивчиво, что Цветаева спросила: «А нет ли подле вас непоэта, чтобы он мне растолковал, как к вам надо добираться?» Ахматова передала трубку Ардову, и он объяснил ей дорогу.

«ВЗАИМНОЕ КАСАНИЕ ДУШИ НОЖАМИ»

Вспоминали, что в первые минуты после знакомства Цветаева держалась очень робко и напряженно. Какое-то время поэтессы вместе с семьей Ардовых пили чай, потом удалились в комнату, где жила Ахматова. Ардов из деликатности оставил их одних, и о чем они беседовали, мы знаем лишь из рассказов Анны Андреевны.

Та много лет спустя вспоминала: «Ардовы тогда были богатые и прислали ко мне в комнату целую телячью ногу». Еще рассказывала, как начала читать Цветаевой свою «Поэму без героя». Но оказалось, что за четверть века энтузиазм Цветаевой по отношению к ахматовским стихам несколько угас. Она язвительно заметила «Надо обладать большой смелостью, чтобы в 1941 году писать об Арлекинах, Коломбинах и Пьеро». Ей показалось, что поэма вышла старомодной, в стиле 1910-х годов, «в духе Бенуа и Сомова». В общем, она, похоже, ничего не поняла.

Еще Цветаева спросила Ахматову: «Как вы могли написать: «Отними и ребенка, и друга, и таинственный песенный дар…»? Разве вы не знаете, что в стихах все сбывается?» Ахматова: «А как вы могли написать поэму «Молодец»?» Цветаева: «Но ведь это я не о себе!» «Я хотела было сказать: «А разве вы не знаете, что в стихах — все о себе?» — но не сказала».

Естественно, они говорили не только о поэзии, а еще и о жизненных бедах: у Ахматовой был арестован сын, у Цветаевой — муж и дочь. «Они сидели вдвоем долго, часа два-три», — вспоминала Ольшевская. — «Когда вышли, не смотрели друг на друга. Но я, глядя на Анну Андреевну, почувствовала, что она взволнована, растрогана и сочувствует Цветаевой в ее горе».

И на следующий день Цветаева, привыкшая в Париже рано вставать, позвонила Ахматовой в семь утра. Они договорились встретиться снова, уже не в центре Москвы, а на ее окраине, которой тогда была Марьина Роща. Там по адресу Александровский переулок, дом 43, квартира 4, находилась восьмиметровая комнатка писателя Николая Харджиева, которую Ахматова называла «убежищем поэтов» (и не только поэтов: в ней бывали Борис Пастернак, Осип Мандельштам, Даниил Хармс, Алексей Крученых, Казимир Малевич, Владимир Татлин, Виктор Шкловский… Этого дома больше не существует: после войны Марьину Рощу благоустроили, то есть в основном сровняли с землей и отстроили заново).

Во этот раз свидетелей встречи было немало: в комнатку набилось несколько человек. Литературовед Эмма Герштейн вспоминала: «На табуретках сидели друг против друга: у стола — Анна Андреевна, такая домашняя и такая подтянутая со своей прямой петербургской осанкой, а на некотором расстоянии от нее — нервная, хмурая, стриженная как курсистка Марина Ивановна. Закинув ногу на ногу, опустив голову и смотря в пол, она что-то монотонно говорила, и чувствовалась в этой манере постоянно действующая сила, ничем не прерываемое упорство. (…) Надевая кожаное пальто, она очень зло изобразила Пастернака в Париже, как беспомощно он искал платье «для Зины». Он попросил Марину Ивановну мерить на себя, но спохватился: не подойдет, «у Зины такой бюст. » И она изобразила комическое выражение лица «Бориса» при этом и осанку его жены Зинаиды Николаевны («красавица моя, вся стать»). Резкость слов Цветаевой и неожиданно развинченные движения поразили меня тогда неприятно. Не знаю, как перешел разговор на Бальмонта, и Цветаева описала горестную сцену в Париже. Состарившийся поэт, видимо, случайно получил много денег. Марина Ивановна видела в ресторане или каком-то кафе, как он выбирал по карте дорогие вина, а жена судорожно прижимала к груди потрепанный портфельчик, набитый деньгами. Эта жалкая сцена была разыграна Цветаевой с мгновенной и острой выразительностью. Выйдя уже в коридор, она обернулась к замешкавшейся в комнате Анне Андреевне, чтобы рассказать, какими словами описывали ей Ахматову общие знакомые: «Такая… дама». И голос ее зазвенел почти истерически».

Читать еще:  Анализ стиха что такое хорошо

Харджиев добавлял: «Марина Ивановна говорила почти беспрерывно. Она часто вставала со стула и умудрялась легко и свободно ходить по моей восьмиметровой комнатенке. Меня удивлял ее голос: смесь гордости и горечи, своеволия и нетерпимости. Слова «падали» стремительно и беспощадно, как нож гильотины. Она говорила о Пастернаке, с которым не встречалась полтора года («он не хочет меня видеть»), снова о Хлебникове (…), о западноевропейских фильмах и о своем любимом киноактере Петере Лорре, который исполнял роли ласково улыбающихся мучителей и убийц. Говорила и о живописи, восхищалась замечательной «Книгой о художниках» Кареля ван Мандера (1604), изданной в русском переводе в 1940 году. «Эту книгу советую прочесть всем», — почти строго сказала Марина Ивановна». Еще в тот вечер Цветаева подарила Ахматовой «Поэму воздуха», которую за ночь переписала своей рукой.

В 60-е Герштейн и Харджиев вспоминали эту встречу. Герштейн спросила: «Они, кажется, не понравились друг другу?» – «Нет, этого нельзя сказать, — задумался Николай Иванович, — это было такое… такое взаимное касание ножами души. Уюта в этом мало».

Много позже Ахматова рассказывала: «Вышли от Харджиева вместе, пешком. [Цветаева] предупредила меня, что не может ездить ни в автобусах, ни в троллейбусах. Только в трамвае. Или уж пешком… Я шла в Театр Красной Армии, где в тот вечер играла Нина Ольшевская… Вечер был удивительно светлый. У театра мы расстались. Вот и вся была у меня Марина».

Впрочем, Ахматова не очень надежный свидетель: все ее показания резко расходятся с показаниями остальных, «непоэтов». А они вспоминали, что ни до какого театра Цветаева Ахматову не провожала, а просто взяла и ушла из квартиры в компании писателя и литературоведа Теодора Грица. А потом Ахматова задумчиво сказала: «В сравнении с ней я тёлка».

«МАРИНА – ПОЭТ ЛУЧШЕ МЕНЯ»

Ну вот и все. Стоит ли вообще вспоминать эти два летних дня?

Анна Ахматова вспоминала их всю оставшуюся жизнь, все двадцать пять лет, на которые пережила Цветаеву. Она не могла не понимать, что они — две главные поэтессы в истории русской литературы. И без колебаний включала Цветаеву в четверку крупнейших русских поэтов первой половины ХХ века (еще в нее входили она сама, Пастернак и Мандельштам; Ахматова не употребляла, конечно, слово «крупнейшие», но это и без пояснений было очевидно любому).

Она была абсолютно не похожа на Цветаеву. Фразу про «тёлку» можно интерпретировать как угодно, но, скорее всего, Ахматова имела в виду, что ей не хватает цветаевской эмоциональности, пламенности на грани истерики, что она по сравнению с ней — слишком медленная. В наброске статьи про Цветаеву, которая так никогда и не была дописана, Ахматова с иронией замечала: «Страшно подумать, как бы описала эти встречи сама Марина, если бы она осталась жива, а я бы умерла 31 августа 41 года. Это была бы «благоуханная легенда», как говорили наши деды. Может быть, это было бы причитание по 25-летней любви, которая оказалась напрасной, но во всяком случае это было бы великолепно».

Возможно, по-женски Ахматова чуть-чуть ревновала Цветаеву, пыталась примерить на себя ее ни на что не похожий талант — и не могла. Мысленно спорила с ней годами. Старалась отзываться о ней сдержанно, но из этой сдержанности то и дело прорывались какие-то протуберанцы. «Марина — поэт лучше меня» — однажды сказала Ахматова Исайе Берлину.

А со своей подругой Лидией Чуковской Ахматова обсуждала Цветаеву постоянно. Возмущалась тем, что она пишет о Пушкине («Марину на три версты нельзя подпускать к Пушкину, она в нем не смыслит ни звука… Мы еще с Осипом говорили, что о Пушкине Марине писать нельзя»). Негодовала и по поводу того, что она пишет о других поэтах («есть прозрения и много чепухи. В Маяковском она не поняла ничегошеньки… Некоторые вещи возмутительны: ну как, например, можно писать: «есенински-блоковская линия»? Блок – величайший поэт XX века, пророк Исайя – и Есенин. Рядом! Есенин совсем маленький поэтик и ужасен тем, что подражал Блоку. Помните, вы мне как-то в Ленинграде говорили, что Есенин – блоковский симфонический оркестр, переигранный на одной струне? Так оно и есть»).

В июле 1960 года она позвонила Чуковской, встревоженным и счастливым голосом попросила как можно скорее прийти. Чуковская тут же прибежала; оказалось, из Литературного музея Ахматовой принесли несколько редких фотографий. Она с восторгом выложила перед Чуковской фотографию Цветаевой и свою, и спросила: «Узнаете? Брошку узнаёте? Та же самая. Мне ее Марина подарила». «Я вгляделась: безусловно так. Одна и та же брошка на платье у Цветаевой и Ахматовой».

Если Цветаева посвящала ей стихи пачками, то Ахматова посвятила Цветаевой (да и то не одной, а в компании с Пастернаком и Мандельштамом) только одно, короткое и неоконченное стихотворение, написанное за несколько лет до смерти в дачном поселке Комарово под Ленинградом.

Ахматова и Цветаева – самые известные женщины русской поэзии

Поэтессы были ровесницами, но объединяло их немногое: творчество, без которого не могла существовать каждая, несколько писем и одна встреча.

Ахматова — кумир

В 1912 году Цветаева писала: «Вчера мы купили книгу стихов Анны Ахматовой, которую так хвалит критика…». По-видимому, речь о «Вечере», первом сборнике поэтессы — именно он сделал Анну Гумилеву (тогда она носила фамилию первого мужа) знаменитой. В том же 1912-м у Цветаевой родилась дочь Ариадна. Именно она позже, в 1921-м, написала Ахматовой письмо с признанием в любви к ее стихам — и от себя, и от своей матери. На этом письме Цветаева подписала: «Аля [так ласково она называла Ариадну] каждый вечер молится: — «Пошли, Господи, царствия небесного Андерсену и Пушкину, — и царствия земного — Анне Ахматовой».

Цветаева посвятила Ахматовой около 20-ти стихотворений. Главные из них были написаны в 1916—1917 гг. — их Ахматова, по рассказам, носила с собой в сумочке, да так, «что одни складки и трещины остались». Артур Лурье, известный в то время композитор, близкий к Ахматовой, упрекнул поэтессу в том, что она относится к Цветаевой «как Шопен к Шуману». Знаменитый Шопен не жаловал молодого поклонника. Однако в письмах к Марине, которые до нас дошли, Ахматова добродушна и вполне участлива. « Желаю Вам и дальше дружбы с Музой и бодрости духа, и, хотите, будем надеяться, что мы все-таки когда-нибудь встретимся», — написала Ахматова в ответ на письмо Ариадны и Марины Цветаевой. « Я не пишу никогда и никому, но ваше отношение мне бесконечно дорого. Мечтаю прочитать Ваши новые стихи», — второй ответ Ахматовой весной 1921 на восторженное письмо Цветаевой о «Подорожнике» (сборник Ахматовой).

Встреча Ахматовой и Цветаевой

В августе 1921 года расстреляли Николая Гумилева, с которым Ахматова уже была разведена. После этого пронесся слух о смерти самой поэтессы. Цветаева, переживавшая о судьбе Ахматовой, написала ей одно из последних писем. Ахматова не ответила. Завязавшаяся было переписка прервалась до 1941 года, когда в июне поэтессы наконец встретились. Эта почти внезапная двухдневная встреча стала единственной.

Цветаева с семьей вернулась из эмиграции в Москву. Ахматова жила в Ленинграде, но приезжала в столицу к своим знакомым, Ардовым, на Большую Ордынку и подолгу у них оставалась. Так было и в начале июня 1941-го. Поэтессы созвонились и договорились о встрече в квартире Ардовых: «Мы как-то очень хорошо встретились, не приглядываясь друг к другу, друг друга не разгадывая, а просто». Вечером Ахматова и Цветаева вместе отправились в театр, а после договорились о следующей встрече. На второй день увиделись у других знакомых Ахматовой — Харджиевых. Хозяин квартиры вспоминал, что, когда Цветаева покинула Ахматову, последняя сказала: «В сравнении с ней я телка».

Об этой второй встрече более подробные воспоминания сохранились у знакомых Ахматовой. По их рассказам, Цветаева говорила много и нервно, Ахматова больше молчала. Харджиев описал эту встречу как «взаимное касание ножей души».

Поздний ответ

В 1940 году Ахматова написала свой «Поздний ответ» — стихотворение, адресованное Цветаевой. Всего одно стихотворение посвятила «муза плача» своей поклоннице (еще в одном мимолетно появляется образ Марины). Оно не было опубликовано, и прочесть его лично Ахматова не решилась: боялась задеть самое больное:

Я сегодня вернулась домой.
Полюбуйтесь, родимые пашни,
Что за это случилось со мной.
Поглотила любимых пучина,
И разрушен родительский дом.

Позже Ахматова жалела, что не успела поделиться этими строками с Цветаевой.

31 августа Марина Цветаева повесилась в доме в Елабуге, куда отправилась в эвакуацию. Один остался ее сын — Георгий Эфрон (Мур). Эвакуированная писательская среда помогала ему: кто едой, кто деньгами. Помогала также и Ахматова — чем могла. Однако доброжелательные их отношения закончились быстро: «Было время, когда она мне помогала; это время кончилось. Однажды она себя проявила мелочной, и эта мелочь испортила всё предыдущее; итак, мы квиты — никто ничего никому не должен. Она мне разонравилась, я — ей», — это Мур записал в своем дневнике.

Цветаева восхищалась Ахматовой, хотя иногда и писала о недостатках ее поэзии. Ахматова называла Цветаеву «мощным поэтом», но также не всегда относилась к ней однозначно. Поэтический талант связывал их, однако как личности они не совпадали. Поэтессы не могли сблизиться, но все же друг друга понимали. И сегодня два этих имени стоят в истории русской литературы рядом — не только потому, что находятся в одном временном промежутке, но также потому, что являются равновеликими.

«Колючий веночек» Анны Ахматовой

Частые невзгоды своей «очень длинной» [1] жизни Анна Ахматова переносила со смиренным долготерпением. Откуда брала силы? От источника веры, надежды и любви, к которому во глубине души смиренномудро припадала от юных лет, вопреки непрестанным искушениям и прегрешениям, вольным и невольным. В глубине ее поэтического взгляда, в «глазу на дне» таится «колючий веночек» («Первое предупреждение», 1963) [2] – символ памяти о терновом венце на главе распятого Спасителя. Память эта сложилась уже в детстве.

Родительская семья была воцерковленной: «Посещение церкви, молитва, исповедь, причастие были для детей Горенко обязательными» [3] . В поэме о своем севастопольском детстве Ахматова вспоминает, как «вечером перед кроватью / Молилась темной иконке» («У самого моря», 1914) [4] . Начало жизни «у самого моря» прошло под сенью храма, воздвигнутого на месте Крещения Руси. Именно там и тогда она переживала подлинное счастье, непохожее на обычное земное:

Читать еще:  Умолкнуть что бы слышать стон ее рыданий стих

Все глядеть бы на смуглые главы
Херсонесского храма с крыльца
И не знать, что от счастья и славы
Безнадежно дряхлеют сердца.

(«Вижу выцветший флаг над таможней…», 1913) [5] .

В Серебряном веке увлечение магией было едва ли не всеобщим

А прославилась Ахматова сразу и навсегда своей ранней любовной лирикой. Правда, спустя годы она решила, что это – «бедные стихи пустейшей девочки» (1960) [6] . В этих ранних стихах простое земное чувство насыщается токами античной пантеистической магии: «Тебе, Афродита, слагаю танец , / Богиня, тебе мой гимн» (1910) [7] . Казалось бы, откуда у девушки из благочестивой семьи подобное настроение? Да из воздуха эпохи: в Серебряном веке увлечение магией – некой переменчивой смесью художественно возрождаемых языческих культов, гностицизма, каббалы – в подаче масонства, теософии, антропософии, сект гностического толка (вроде хлыстовства) – было едва ли не всеобщим. Так или иначе, это искушение претерпели все выдающиеся писатели того времени.

В жизнь Ахматовой античность вошла в особо привлекательном, близком до осязательности виде. О своем херсонесском и царскосельском детстве она вспомнила на склоне лет: «Языческое детство. В окрестностях этой дачи («От­рада», Стрелецкая бухта, Херсонес. Непосредственно отсюда античность – эллинизм) . В Царскосельских парках – тоже античность, но со­всем иная (статуи)» (1957-1964) [8] . По греческим преданиям, покровительницей Херсонеса считалась Афродита.

В зрелые годы Ахматова заключила, что в начале творчества вдохновлялась «духотой» эпохи – «предвоенной, блудной и грозной» («Поэма без героя», 1940-1965) [9] . Блуд, в ее понимании, охватывает все уровни народного бытия: от низменных плотских страстей до заблуждений духовных – ересей, увлечений многообразной магией. Подводя итог прожитому, она дает оценку настроению, преобладающему в душах современников:

И яростным вином блудодеянья
Они уже упились до конца,
Им чистой правды не видать лица
И слезного не ведать покаянья.

(«И яростным вином блудодеянья…»,1958) [10] .

Блуд большинства людей и целых народов возникает при уклонении от истинной веры, при забвении единственного средства очищения души – покаяния. Свою веру Ахматова берегла всю жизнь и к действенному покаянию всегда прибегала в наступавших душевных кризисах.

Стихотворение «Я пришла тебя сменить, сестра…» (1912) – впервые наметило творческий поворот к Православию, как возможному прорыву из, казалось бы, безысходного заколдованного круга сладостных упоений и адских чувственных мук. Переживания сестры, первою ставшей на путь неизведанного духовного подвига, еще пугают своей пограничностью со смертью, но уже увлекают за собою:

И одна ушла, уступая,
Уступая место другой.
И неверно брела, как слепая,

Незнакомой узкой тропой [11] .

Ахматова постепенно подступала к уяснению и выражению этой изначальной и сокровенной сути своего поэтического мировидения: к восприятию мира сквозь крестные страдания Христа, означенные язвящим терновым венцом. Таков истинный венец ее поэтического дара, который поначалу являлся ей смутно – искаженный призраком лаврового венка славы на главе некой языческой Музы, покровительницы ее страстей.

Прозрение ускорилось ужасами Первой Мировой войны. Завершили прозрение потрясения революции. Февраль 1917 года она встретила уже достаточно зрелой духовно, достаточно воцерковленной, чтобы понимать сокровенный смысл вершащейся истории:

Я в этой церкви слушала Канон
Андрея Критского в день строгий и печальный,
И с той поры великопостный звон
Все семь недель до полночи пасхальной
Сливался с беспорядочной стрельбой,
Прощались все друг с другом на минуту,
Чтоб никогда не встретиться . И смуту
Кровавую я назвала судьбой.

(«Я в этой церкви слушала Канон…», 1917) [12] .

В 1921 году был расстрелян первый муж Ахматовой, поэт Гумилев, чей загробный голос звучит в ее «Предсказании» (1922), предуказывая путь от славы мирской к славе духовного подвига:

Видел я тот венец златокованый .
Не завидуй такому венцу!
Оттого, что и сам он ворованный,
И тебе он совсем не к лицу.
Туго согнутой веткой терновою
Мой венец на тебе заблестит.
Ничего, что росою багровою
Он изнеженный лоб освежит [13] .

Свои искушения, согрешения, блуждания Ахматова расценивала как «блуд»

Открывшийся путь оказался труднопроходимым для увлекавшейся разными вдохновениями поэтической души, и впоследствии свои искушения, согрешения, блуждания Ахматова не раз расценивала строго и точно – как «блуд». 12 мая 1935 года К.И. Чуковский привел в дневнике ее рассказ о том, что при договоре об издании ее стихов в «Советской литературе» у нее «потребовали, чтобы:

  1. Не было мистицизма.
  2. Не было пессимизма.
  3. Не было политики.

Остался один блуд, – говорит она» [14] .

Духовным венцом творчества Ахматовой стала лиро-эпическая историософия России как хранительницы истинного пути к Богу. 1914-1917-1941: две мировые войны и русская смута меж ними, едва не погубившая страну, – эти исторические грозы способствовали раскрытию поэзии Ахматовой как народного гласа, молитвенно обращенного к Богу.

Касаясь жизни своего народа и государства, любой великий русский поэт, ведомый православной верой, в пору исторических потрясений так или иначе приходит к исповеданию великодержавных взглядов. Ахматова приходила вольно, осознанно и достигала в порывах вдохновения высот Державина, Пушкина, Тютчева. Потому и спас ее Сталин от неминуемой смерти в блокадном Ленинграде, включив своим распоряжением в списки вывезенных 28 сентября 1941 года на большую землю, – спас, ибо увидел в ней могучего проповедника победоносного духа русской вселенской державы. Ахматова свое спасение впоследствии часто и с теплом вспоминала [15] .

Уже в годы Первой мировой войны она видит в России преемницу исконного, расцветшего в Византии Православия, чья вселенская сущность проявилась в почитании Христа во образе мирозиждительной Софии Премудрости Божией. Моления «в Киевском храме Премудрости Бога» (1915) [16] хранятся в ее памяти. О 1914 годе она вспоминает: «Беседы с Х. (Н. Недоброво – А.М.) о судьбах России. Нерушимая стена св Софии и Мих монастырь – ad peгiculum maris, т.е. оплот борьбы с Диаволом – и хромой Ярослав в своем византийском гробу» [17] . Она остро переживает судьбоносное для всего мира противостояние, с одной стороны, падшего во грехах Первого (Западного) Рима и с другой – Третьего, Русского Рима (преемника Второго, Византийского).

Ахматова указывает причину черной немочи, охватившей душу народа – упадок православной веры

Самые яркие образы противоборства возникают в условиях самой сильной угрозы существованию Отечества – осенью 1917 года, когда полным ходом шел самораспад армии и государства, а часть разноликих сил, его подготовивших, уже собиралась бежать из поруганной страны. Ахматова видит и указывает главную причину черной немочи, охватившей душу народа – упадок православной веры, хранящей державу Третьего Рима:

Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал
И дух суровый византийства
От русской Церкви отлетал,

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

(«Когда в тоске самоубийства…», 1917, осень) [18] .

Западный (Первый) Рим Ахматова не любит и понимает его отступническую природу. Побывав там в декабре 1964 года, она по возвращении записывает итоговое суждение-приговор: «В Риме есть что-то даже кощунственное. Это словно состязание людей с Богом. Очень страшно! (Или Бога с Сатаной-Денницей)» [19] .

Под впечатлением Первого Рима Ахматова пишет четверостишие, также вскрывающее суть мировой власти Запада:

И это станет для людей
Как времена Веспасиана,
А было это – только рана
И муки облачко над ней.

(«И это станет для людей…», 18 декабря 1964. Ночь. Рим) [20] .

В годы жизни Веспасиана (9-79) в Римской империи распяли Христа, и римский сотник пронзил Его на кресте копьем. Хотя сам Веспасиан пришел к власти позднее, в 69 году, во время Распятия он уже состоял на воинской службе, а значит, косвенно соучаствовал в казни Спасителя, хотя и не ведал того. Западная культура прославляет эпоху Веспасиана как начало своего имперского расцвета, Ахматова же указывает на сокровенный коренной порок этой культуры, ставший причиной духовного падения Запада: соучастие в Распятии Сына Божьего. Словно бы предваряя строки о Веспасиане, Ахматова тридцатью годами раньше пишет:

Но мы узнали навсегда,
Что кровью пахнет только кровь .
И напрасно наместник Рима
Мыл руки пред всем народом
Под зловещие крики черни

(«Привольем пахнет дикий мед…», 1934) [21] .

Внешне это написано не только о Западном Риме, но и о России, а по сути – именно о Западе, ведь Россия, на государственном уровне предав Православие в 1917 году, стала частью Запада и пошла по его гибельному пути.

Зато Ахматова сразу же почувствовала государственный поворот к Православию в годы Великой Отечественной войны и в последующее послевоенное правление Сталина. Потому совершенно искренне прославляла жизнь тех лет в стихах, указывая источник своего одического слога: «Мои державинские подражания» [22] .

Поворот к Православию она не только чувствовала, но и предчувствовала, и приближала внушающей силой своих стихов:

Вражье знамя
Растает, как дым,
Правда за нами,
И мы победим.

(«Вражье знамя…», 19 июля 1941) [23] .

За простотой этих слов слышится и псалом 67: Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его . Яко исчезает дым, да исчезнут (Пс., 67, 2), – и слова святого Александра Невского из его жития: «Не в силах Бог, но в правде».

Сила народа – в его богоданном слове, восходящем ко Христу как Слову

Подобно Тютчеву, написавшему во время Крымской войны: «Теперь тебе не до стихов, / О слово русское родное », – Ахматова сознает, что сила и дух народа – в его богоданном слове, восходящем ко Христу как Слову, с Которого все начало быть, что начало быть (Ин. 1, 3):

И мы сохраним тебя, русская речь,
Великое русское слово.
Свободным и чистым тебя пронесем,
И внукам дадим, и от плена спасем
Навеки!

. И со всех колоколен снова
Победившее смерть Слово
Пели медные языки .

(«. И со всех колоколен снова…»,1944) [25] .

Тяготея в прозе к роду воспоминаний, Ахматова, словно древнерусский летописец, более всего боится погрешить против Правды. В чужих мемуарах она строго отслеживает неточности и сурово осуждает случаи намеренного искажения истины. В емкой заметке «О прозе вообще» (1964) она обобщает свои наклонности: «Невозможность беллетристики (роман, повесть, рассказ и в особ стих в прозе). Нечто среднее между зап книжками, дневниками… т.е. то, что так изящно делали мои милые современники. («Шум вре­мени», «Охранная грамота»)» [26] . Отвержение беллетристики, художественного вымысла – это возрождение творческой установки древнерусских книжников. Не создавать образы небывалых лиц и событий – значит не предаваться искусительному «бесовскому мечтанию», совращающему душу писателя в грех самообожения.

Ахматова верит и всем зрелым творчеством внушает веру в крепость русской православной державы, смиренно-покаянно проповедующей всему миру Истину Божественного Христа-Слова. Особенно ярко эту веру она выразила в год великой русской Победы над силами мирового зла – в строках, посвященных Тому, «Кого когда-то называли люди / Царем в насмешку, Богом в самом деле, / Кто был убит и чье орудье пытки / Согрето теплотой моей груди…» («Кого когда-то называли люди…», 1945) [27] :

Всего прочнее на земле печаль
И долговечней – царственное Слово.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector