0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Кто читал стихи в а зори здесь тихие

Кто читал стихи в а зори здесь тихие

© Б. Л. Васильев, наследники, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

А зори здесь тихие…

На 171-м разъезде уцелело двенадцать дворов, пожарный сарай да приземистый, длинный пакгауз, выстроенный в начале века из подогнанных валунов. В последнюю бомбежку рухнула водонапорная башня, и поезда перестали здесь останавливаться. Немцы прекратили налеты, но кружили над разъездом ежедневно, и командование на всякий случай держало там две зенитные счетверенки.

Шел май 1942 года. На западе (в сырые ночи оттуда доносило тяжкий гул артиллерии) обе стороны, на два метра врывшись в землю, окончательно завязли в позиционной войне; на востоке немцы день и ночь бомбили канал и мурманскую дорогу; на севере шла ожесточенная борьба за морские пути; на юге продолжал упорную борьбу блокированный Ленинград.

А здесь был курорт. От тишины и безделья солдаты млели, как в парной, а в двенадцати дворах осталось еще достаточно молодух и вдовушек, умевших добывать самогон чуть ли не из комариного писка. Три дня солдаты отсыпались и присматривались; на четвертый начинались чьи-то именины, и над разъездом уже не выветривался липкий запах местного первача.

Комендант разъезда, хмурый старшина Васков, писал рапорты по команде. Когда число их достигало десятка, начальство вкатывало Васкову очередной выговор и сменяло опухший от веселья полувзвод. С неделю после этого комендант кое-как обходился своими силами, а потом все повторялось сначала настолько точно, что старшина в конце концов приладился переписывать прежние рапорта, меняя в них лишь числа да фамилии.

– Чепушиной занимаетесь! – гремел прибывший по последним рапортам майор. – Писанину развели. Не комендант, а писатель какой-то!

– Шлите непьющих, – упрямо твердил Васков: он побаивался всякого громогласного начальника, но талдычил свое, как пономарь. – Непьющих и это… Чтоб, значит, насчет женского пола.

– Начальству виднее, – осторожно говорил старшина.

– Ладно, Васков, – распаляясь от собственной строгости, сказал майор. – Будут тебе непьющие. И насчет женщин будет как положено. Но гляди, старшина, если ты и с ними не справишься…

– Так точно, – деревянно согласился комендант.

Майор увез не выдержавших искуса зенитчиков, на прощание еще раз пообещав Васкову, что пришлет таких, которые от юбок и самогонки нос будут воротить живее, чем сам старшина. Однако выполнить это обещание оказалось не просто, поскольку за две недели не прибыло ни одного человека.

– Вопрос сложный, – пояснил старшина квартирной своей хозяйке Марии Никифоровне. – Два отделения – это же почти что двадцать человек непьющих. Фронт перетряси, и то сомневаюсь…

Опасения его, однако, оказались необоснованными, так как уже утром хозяйка сообщила, что зенитчики прибыли. В тоне ее звучало что-то вредное, но старшина со сна не разобрался, а спросил о том, что тревожило:

– С командиром прибыли?

– Непохоже, Федот Евграфыч.

– Слава богу! – Старшина ревниво относился к своему комендантскому положению. – Власть делить – это хуже нету.

– Погодите радоваться, – загадочно улыбнулась хозяйка.

– Радоваться после войны будем, – резонно сказал Федот Евграфович, надел фуражку и вышел на улицу.

И оторопел: перед домом стояли две шеренги сонных девчат. Старшина было решил, что спросонок ему померещилось, поморгал, но гимнастерки на бойцах по-прежнему бойко торчали в местах, солдатским уставом не предусмотренных, а из-под пилоток нахально лезли кудри всех цветов и фасонов.

– Товарищ старшина, первое и второе отделения третьего взвода пятой роты отдельного зенитно-пулеметного батальона прибыли в ваше распоряжение для охраны объекта, – тусклым голосом отрапортовала старшая. – Докладывает помкомвзвода сержант Кирьянова.

– Та-ак, – совсем не по-уставному протянул старшина. – Нашли, значит, непьющих…

Целый день он стучал топором: строил нары в пожарном сарае, поскольку зенитчицы на постой к хозяйкам становиться не согласились. Девушки таскали доски, держали, где велел, и трещали, как сороки. Старшина хмуро отмалчивался: боялся за авторитет.

– Из расположения без моего слова ни ногой, – объявил он, когда все было готово.

– Даже за ягодами? – робко спросила плотненькая: Васков давно уже приметил ее как самую толковую помощницу.

– Ягод еще нет, – сказал он. – Клюква разве что.

– А щавель можно собирать? – поинтересовалась Кирьянова. – Нам без приварка трудно, товарищ старшина. Отощаем.

Федот Евграфыч с сомнением повел глазом по туго натянутым гимнастеркам, но разрешил:

– Не дальше речки. Аккурат в пойме прорва его.

На разъезде наступила благодать, но коменданту от этого легче не стало. Зенитчицы оказались девахами шумными и задиристыми, и старшина ежесекундно чувствовал, будто попал в гости в собственный дом: боялся ляпнуть не то, сделать не так, а уж о том, чтобы войти куда без стука, теперь не могло быть и речи, и если он забывал когда об этом, сигнальный визг немедленно отбрасывал его на прежние позиции. Но пуще всего Федот Евграфыч страшился намеков и шуточек насчет возможных ухаживаний и поэтому всегда ходил уставясь в землю, словно потерял денежное довольствие за последний месяц.

– Да не бычьтесь вы, Федот Евграфыч, – сказала хозяйка, понаблюдав за его общением с подчиненными. – Они вас промеж себя старичком величают, так что глядите на них соответственно.

Читать еще:  Забудь что было стихи

Федоту Евграфовичу этой весной исполнилось тридцать два, и стариком он себя считать не согласился. Поразмыслив, он пришел к выводу, что все эти слова есть лишь меры, предпринятые хозяйкой для упрочения собственных позиций: она таки растопила лед комендантского сердца в одну из весенних ночей и теперь, естественно, стремилась укрепиться на завоеванных рубежах.

Ночами зенитчицы азартно лупили из всех восьми стволов по пролетающим немецким самолетам, а днем разводили бесконечные постирушки: вокруг пожарного сарая вечно сушились какие-то тряпочки. Подобные украшения старшина счел неуместными и кратко информировал об этом сержанта Кирьянову:

– А есть приказ, – не задумываясь, сказала она.

– Соответствующий. В нем сказано, что военнослужащим женского пола разрешается сушить белье на всех фронтах.

Комендант промолчал: ну их, этих девок, к ляду! Только свяжись – хихикать будут до осени…

Дни стояли теплые, безветренные, и комарья народилось такое количество, что без веточки и шагу не ступишь. Но веточка это еще ничего, это еще вполне допустимо для военного человека, а вот то, что вскоре комендант начал на каждом углу хрипеть и кхекать, словно и вправду был стариком, – вот это было совсем уж никуда не годно.

А началось все с того, что жарким майским днем завернул он за пакгауз и обмер: в глаза брызнуло таким неистово белым, таким тугим да еще и восьмикратно помноженным телом, что Васкова аж в жар кинуло: все первое отделение во главе с командиром младшим сержантом Осяниной загорало на казенном брезенте в чем мать родила. И хоть бы завизжали, что ли, для приличия, так нет же: уткнули носы в брезент, затаились, и Федоту Евграфычу пришлось пятиться, как мальчишке из чужого огорода. Вот с того дня и стал он кашлять на каждом углу, будто коклюшный.

А эту Осянину он еще раньше выделил: строга. Не засмеется никогда, только что поведет чуть губами, а глаза по-прежнему серьезными остаются. Странная была Осянина, и поэтому Федот Евграфыч осторожно навел справочки через свою хозяйку, хоть и понимал, что той поручение это совсем не для радости.

– Вдовая она, – поджав губы, через день доложила Мария Никифоровна. – Так что полностью в женском звании состоит: можете игры заигрывать.

Промолчал старшина: бабе все равно не докажешь. Взял топор, пошел во двор: лучше нету для дум времени, как дрова колоть. А дум много накопилось, и следовало их привести в соответствие.

Кто читал стихи в а зори здесь тихие

  • Главная
  • Что почитать
  • Лента
  • Жанры
  • Авторы
  • Рецензии
  • Цитаты
  • Подборки
  • Лайфхаки
  • Группы
  • Новинки
  • Издательства
  • Персонажи
  • Читатели
  • Истории
  • Мероприятия
  • Раздачи
  • Книгообмен
  • Игры
  • Премии
  • Тесты
  • Книжный вызов 2021

Больше цитат

  • Все цитаты из книги «А зори здесь тихие. Повести и романы (сборник)»
  • Все цитаты из книг Борис Васильев

— Красивая, — осторожно поправила Рита. — Красивые редко счастливыми бывают. — Маргарита Осянова
.
Заплакала. Эх, бабы, бабы, несчастный вы народ! Мужикам война эта — как зайцу курево, а уж вам-то.
.
Полоснуло Васкова по сердцу от вздоха этого. Ах, заморыш ты воробьиный, по силам ли горе на горбу-то у тебя? Матюкнуться бы сейчас в полную возможность, покрыть бы войну эту в двадцать девять накатов с переборами. Да заодно и майора того, что девчат в погоню отрядил, прополоскать бы в щелоке. Глядишь, и полегчало бы, а вместо этого надо улыбку изо всех сил к губам прилаживать.
.
Солнце давно уже село, но было светло, словно перед рассветом, и боец Гурвич читала за своим камнем книжку. Бубнила нараспев, точно молитву, и Федот Евграфыч послушал, прежде чем подойти:

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего.

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы

Кровавый отсвет в лицах есть.

— Кому читаешь-то? — спросил он, подойдя, Переводчица смутилась (все ж таки наблюдать приказано, наблюдать!), отложила книжку, хотела встать. Старшина махнул рукой.

— Кому, спрашиваю, читаешь?

— А чего же в голос?

— Так ведь стихи. — Федот Евграфович Васков и Соня Гурвич
.
— Ну, что вы в самом деле! У меня мама — медицинский работник.

— Нету мамы. Война есть, немцы есть, я есть, старшина Васков. А мамы нету. Мамы у тех будут, кто войну переживет. Ясно говорю? — Галя Четвертак и Федот Евграфович Васков
.
— Что, скучно?

— Скучно, — еле слышно сказала она.

— Глупости не стоит делать даже со скуки. — охотник и Лиза Бричкина
.
Она почти никогда не плакала, потому что была одинока и привыкла к этому, и теперь ей больше всего на свете хотелось, чтобы ее пожалели. Чтобы говорили ласковые слова, гладили по голове, утешали и — в этом она себе не признавалась — может быть, даже поцеловали. Но не могла же она сказать, что последний раз ее поцеловала мама пять лет назад и что этот поцелуй нужен ей сейчас как залог того прекрасного завтрашнего дня, ради которого она жила на земле.
.
— Брось, — сказал он. — Попереживала, и будет. Тут одно понять надо: не люди это. Не люди, товарищ боец, не человеки, не звери даже — фашисты. Вот и гляди соответственно. — Федот Евграфович Васков
.
— Отличница была, — сказала Осянина. — Круглая отличница — и в школе и в университете.

Читать еще:  Почему в стихах цветаевой о смерти сквозит жажда жизни

— Да, — сказал старшина. — Стихи читала. А про себя подумал: не это главное. А главное, что могла нарожать Соня детишек, а те бы — внуков и правнуков, а теперь не будет этой ниточки. Маленькой ниточки в бесконечной пряже человечества, перерезанной ножом. — Рита Осянина и Федот Евграфович Васков
.
— О живых думать нужно: на войне только этот закон. — Федот Евграфович Васков
.
Осуществленная мечта всегда лишена романтики. Реальный мир оказался суровым и жестоким и требовал не героического порыва, а неукоснительного исполнения воинских уставов.
.
Непраздные это были вопросы, и не из любопытства Васков голову над ними ломал. Врага понимать надо. Всякое действие его, всякое передвижение для тебя яснее ясного быть должно. Только тогда ты за него думать начнешь, когда сообразишь, как сам он думает. Война — это ведь не просто кто кого перестреляет. Война — это кто кого передумает. Устав для этого и создан, чтобы голову тебе освободить, чтоб ты вдаль думать мог, на ту сторону, за противника.
.
Человека ведь одно от животных отделяет: понимание, что человек он. А коли нет понимания этого — зверь. О двух ногах, о двух руках, и — зверь. Лютый зверь, страшнее страшного. И тогда ничего по отношению к нему не существует: ни человечности, ни жалости, ни пощады. Бить надо. Бить, пока в логово не уползет. И там бить, покуда не вспомнит, что человеком был, покуда не поймет этого.
.
Человек в опасности либо совсем ничего не соображает, либо сразу за двоих. И пока один расчет ведет, как дальше поступить, другой об этой минуте заботится: все видит и все замечает.
.
Бывает горе — что косматая медведица. Навалится, рвет, терзает — света невзвидишь., А отвалит — и ничего, вроде можно дышать, жить, действовать. Как не было.

А бывает пустячок, оплошность. Мелочь, но за собой мелочь эта такое тянет, что не дай бог никому.
.
Все было как надо, — Женька не расстраивалась. Она вообще никогда не расстраивалась. Она верила в себя и сейчас, уводя немцев от Осяниной, ни на мгновение не сомневалась, что все окончится благополучно.

И даже когда первая пуля ударила в бок, она просто удивилась. Ведь так глупо, так несуразно и неправдоподобно было умирать в девятнадцать лет.
.
Он замолчал, стиснув зубы, закачался, баюкая руку.

— Здесь у меня болит. — Он ткнул в грудь: — Здесь свербит, Рита. Так свербит. Положил ведь я вас, всех пятерых положил, а за что? За десяток фрицев?

— Ну зачем так. Все же понятно, война.

— Пока война, понятно. А потом, когда мир будет? Будет понятно, почему вам умирать приходилось? Почему я фрицев этих дальше не пустил, почему такое решение принял? Что ответить, когда спросят: что ж это вы, мужики, мам наших от пуль защитить не могли! Что ж это вы со смертью их оженили, а сами целенькие? Дорогу Кировскую берегли да Беломорский канал? Да там ведь тоже, поди, охрана, — там ведь людишек куда больше, чем пятеро девчат да старшина с наганом! — Рита Осянина и Федот Евграфович Васков

Михаил Андреев: «За «поэта-песенника» мог просто пришибить»

Михаил Андреев… Может, вы и не знаете, кто это, но его стихи для многочисленных исполнителей вы точно слышали. И вот он в гостях у «Правды.Ру».

Сергей Каргашин: Ты родился в Сибири, в небольшом поселке, но в 27 лет уже стал членом Союза писателей России. Чуть позже получил премию Ленинского комсомола. Сегодня твои песни знает каждый житель нашей страны. Может, не всегда знают в лицо, но так часто бывает с авторами. Вот, например, «Отчего так в России березы шумят…»

— «Отчего белоствольные все понимают?»

— Замечательные стихи, и песня получилась замечательной. У тебя с «Любэ» очень много песен.

— Песен 30, мы с Колей Расторгуевым считаем и сбиваемся. Есть песни для фильма «А зори здесь тихие», сейчас для кинофильма «Родные». Песня «Охота» в каждом охотничьем домике поселилась. «Там за синим утесом покосы» — в каждом доме культуры с подачи «Любэ» и Матвиенко.

— В больших городах до сих пор «Тополиный пух» звучит «Иванушек»… У «Белого орла» есть песня, замечательная совершенно — «Потому что нельзя быть красивой такой». Я даже знаю, кому посвящена.

— Нет, а я вот знаю. Читал, что ты посвятил ее своей жене.

— Конечно. Моя ирония неуместна.

Что для тебя сейчас первично — стихи или семья? Или это идет параллельно, одно другому не мешает?

— Здесь семья в широком смысле. Все мои стихи и даже исполнители — это члены моей семьи. А первая слушательница — жена Наталья. Она меня за ногу не привязывает к столу: «Пиши». Абсолютно свободное расписание. Что в голову придет, то и делаю.

Читать еще:  Мне достаточно знать что ты есть стихи

— Если ехать в Москву, разлука — жена отпускает?

— Даже наоборот, это значит удача. Значит, я еду, например, на «Песню года». Вот она будет говорить: «Зайди в церковь к Матроне, поклонись ей, масло молитвенное привези». Такие маленькие поручения.

— В твоей жизни поэзия — смысл жизни, но еще охота, лыжи. С годами страсть не притупилась?

— Притупилась. Я с отцом ходил на охоту. «И трава на цыпочках встает, чтоб раньше всех увидеть солнце». Это я видел, когда еще не умел ни читать, ни писать, а только косил сено. Потом покосы, картошку копаешь, а потом на охоту идешь. И так из года в год. Охота, конечно, привлекает, но уже с фотоаппаратом.

— Видел фотографию, кстати, где ты с медвежонком. Как он тебе попался, что с ним дальше было?

— Это такое охотничье угодье, он без привязи бегает там. Сам прибился к людям, а маму его так и не нашли. А зима настала — ему сделали хорошую берлогу, и он до сих пор там живет.

— Твоя фраза: «Жить надо дома, а работать в офисе». Я правильно понял, что дом — это Томск, а офис — Москва?

— Москва — офис, да. Это все равно игра слов, дом — это очаг, какой-то вот лени, безмятежности, романтизма, какого-то безделья. Любви, воспитания людей. Матвиенко говорит: «Надо написать песню для фильма нового «А зори здесь тихие». Он уже снят, смонтирован». Елки-палки. Вышел просто из дома, два раза вокруг прошел. И строчки родились в голове.

А зори здесь тихие-тихие,

Бинтами туманов покрытые,

Багрянцем озёра горят.

А зори здесь тихие-тихие.

Как яблони соком налитые.

И солнце как в лапах шмеля.

Люди в жизни поэта

— А как ты встретился с Игорем Матвиенко? Я считаю, это историческая встреча.

— Это дано было. Тогда чтобы песня была, нужно было, чтобы один из авторов был в творческом союзе — как я. У Игоря была группа «Класс», и для нее я писал тоже. На телевидении он как-то затронул тему: вот мне бы поэта найти. И кто-то дал ему телефон мой томский. Я приехал к нему в Москву, и мы подружились.

Вот была у меня для него песня с фразой: «Мы с тобой губами малину в лесу обрывали». Попробовал так: сначала покарябал себе лоб, потом щеки, потом уши — до малины так и не дотянулся.

Однажды тебе написал какое-то очень хорошее письмо Иосиф Бродский. Как это произошло?

— В Литературной газете были опубликованы мои и многих поэтов стихи. И знакомые мне передали: у Михаила Андреева есть какой-то баланс, баланс шероховатости, баланс такого прикосновения к миру. Такой неуклюжести. Вот это то, что надо. И он (я) в потенциале может развиться в хорошего гармоничного поэта. Дали мне его адрес, говорят: пошли ему еще стихи. А я говорю: «Да не буду даже адрес брать».

Однако все время об этом думал, все же взял адрес и послал стихи. И он в качестве письма прислал предисловие к моей книге. Его секретарь меня прямо поздравил, мол, Бродский вообще редко обращает внимание на какие-то стихи. И это были годы, когда покупали сахар мешками, девальвация была в месяц 30%. Я прямо не знал, что делать. И вот в тот день жена сказала: «Продолжай писать».

— Стихи профессионального автора, по идее, должны кормить? Там авторские отчисления, особенно с песен, были хорошие.

— Да, на самом деле.

Потом СССР был разрушен, жить не на что.

— Еще как! Я нигде не работал, просто негде. На охоте птицу поймаешь, съешь ее дома, и все. Трудно очень было…

— Но потом РАО начало опять работать, какие-то авторские вроде стали приходить. Песня — это командное творчество. У тебя часто получалось, что суперслова, соответствующая музыка и исполнитель… Но были же и провалы — стихи очень хорошие, а какой-то композитор взял и написал плохую музыку?

— Не до такого, потому что я мог контролировать и работал с композиторами очень достойными. Они провала не допускали. Провал был психологический: если меня кто называл поэтом-песенником, я мог его просто пришибить. Эгоизм зашкаливал, я хотел быть именно поэтом. А Матвиенко мне говорит: «У тебя стихи… там много поэтичности. А нужно оставлять пространство для музыки. Поэтичному стихотворению не нужна музыка».

Может быть, хорошо, что я умел учиться. Не капризничал, а умел очень чётко понимать, что мне говорят. И я быстро понял, что такое песенный текст и поэтический текст. И я понял, что песенное стихотворение от непесенного отличается, как воспитанный ребёнок от невоспитанного.

Добавьте «Правду.Ру» в свои источники в Яндекс.Новости или News.Google, либо Яндекс.Дзен

Быстрые новости в Telegram-канале Правды.Ру. Не забудьте подписаться, чтоб быть в курсе событий.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector