1 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Почему стихи батюшкова считаются неблагозвучными

Художественное мастерство Батюшкова

Для Батюшкова основной критерий оценки художественного произведения – это понятие «вкуса». «Вкус» Батюшкова проявляется в том единстве формы и содержания, которое почти всегда присутствует в его поэзии. Батюшков требует от поэта точности и ясности. Самого Батюшкова привлекают не просто яркие краски. В его динамических картинах мы почти физически ощущаем конкретные детали: «счастливый Иль де Франс, обильный, многоводный», «огромный бог морей», «под эту вяза тень густую».

Батюшков не изобретает новые слова (что мы увидим в творчестве Языкова) и очень редко новые сочетания («развалины роскошного убора»). Поэт смело использует в своих стихотворениях архаизмы («согласье прям», «зане»), славянизмы («десница», «веси», «стогны»); философскую «лексику» («соразмерность», «явленья», «равновесье»); разговорные выражения.

В его элегии «Таврида» (1815) мы находи те же особенности стиля; с «возвышенной фразеологией» («под небом сладостным полуденной страны», «под кровом тихой ночи») мирно сочетаются обиходные слова («сельский огород», «простая хижина»).

Автор смело вставляет в поэтический текст пословицы («А счастие лишь там живет, // Где нас, безумных, нет», «День долгий, тягостный ленивому глупцу, // Но краткий, напротив, полезный мудрецу»; «Здесь будет встреча не по платьям»).

Современники в стихах Батюшкова особенно ценили гармонию, музыкальность, «сладкозвучие». «Никто в такой мере как он не обладает очарованием благозвучия, – писал В.А. Жуковский. – Одаренный блестящим воображением и изысканным чувством выражения и предмета, он дал подлинные образцы слога. Его поэтический язык неподражаем. в гармони выражений». «Звуки италианские, что за чудотворец этот Батюшков», «прелесть и совершенство – какая гармония», – восхищенно писал Пушкин, делая свои замечания на «Опытах» Батюшкова.

Плавность и музыкальность ритма – вот чем особенно пленяет поэзия Батюшкова. Так, в стихотворении Батюшкова «Песнь Гаральда Смелого» (1816) картина плавания по бурному морю получает звуковую окраску благодаря постоянной аллитерации «л» – «р» – усиление нагнетания этих звуков характерно для всего стихотворения. Приведем лишь одну строфу:

Нас было Лишь тРое на Легком чеЛне;
А моРе вздымаЛось, я, помню, гоРами;
Ночь чеРная в поЛдень нависЛа с гРомами,
И ГеЛа зияЛа в соЛеной воЛне.
Но воЛны напРасно, яРяся, хЛестаЛи,
Я чеРпал их шЛемом, Работал весЛом:
С ГаРаЛьдом, о дРуги, вы стРаха не знаЛи
И в миРную пРистань вЛетели с чеЛном!

В этом стихотворении интересны и звуковые повторы (Стена, Станина, приСТань, хлеСТали), которые придают стиху большую выразительность. Фонетическая гармония – это тот фон, на котором с удивительной силой проявляется поэтическое своеобразие Батюшкова.

Ритмический эффект достигается различными способами. Поэт любит анафору:

Ему единому, – все ратники вещали, –
Ему единому вести ко славе нас.

(«отрывок из I песни» «Освобожденного Иерусалима») (1808).

Прибегает он и к инверсии («Я берег покидал туманный Альбиона» – расположение слов зависит от ритма стиха); перемежает различные ямбы (часто шести-, пяти- и четырехстопные); любит усеченные прилагательные:

Воспел ты бурну брань, и бледны эвмениды
Всех ужасов войны открыли мрачны виды.
Рассеял. нежны красоты.
То розы юные, Киприде посвященны.
А там что зрят мои обвороженны очи?

Батюшков смело сочетает различную лексику, разные стили. У позднего Батюшкова эта разностильность употребления «выполняет ответственнейшую задачу разрушения гармоничного образа мира, – пишет Н. Фридман, – Батюшкову нужно, чтобы читатель с наибольшей живостью воспоминаний переживал глубину утраты, чтоб он узнавал прекрасное, прежде чем его потерять».

Обобщая все сказанное, можно определить историко-литературное значение К.Н. Батюшкова словами В.Г. Белинского: «Батюшков много и много способствовал тому, что Пушкин явился таким, каким явился действительно.

Одной этой заслуги со стороны Батюшкова достаточно, чтобы имя его произносилось в истории русской литературы с любовью и уважением».

Вопросы о творчестве К.Н. Батюшкова

  1. В каких жанрах пробует свои силы Батюшков?
  2. Какая основная идея его «анакреонтической» лирики?
  3. Какой тип сатиры использует Батюшков?
  4. В каком жанре с особой силой расцветает его талант?
  5. Что нового внес Батюшков в русскую поэзию?
  6. Можно ли утверждать, что Батюшкову удалось воссоздать «антологический» стих?
  7. Можно ли согласиться, что своей поэзией Батюшков создал красоту «идеальной» формы?
  8. Что отличает поэтический язык Батюшкова?
  9. Согласны ли вы со словами Белинского, что в лирике Батюшкова «старое и новое дружно жили друг подле друга, не мешая одно другому»?
  10. Удалось ли Батюшкову создать собственную «школу»?
  11. Каково основное отличие поэзии Батюшкова от поэзии Жуковского?
  12. Как можно определить роль Батюшкова и его значение в истории русской поэзии?

Читайте также другие статьи о жизни и творчестве К.Н. Батюшкова:

Перейти к оглавлению книги Русская поэзия XIX века

Почему стихи батюшкова считаются неблагозвучными

Портрет Константина Батюшков работы Николая Уткина

Батюшков, по мнению Белинского, «способствовал тому, что Пушкин явился таким, каким явился». А Пушкин после визита к Батюшкову написал: «Не дай мне Бог сойти с ума».

Константин Батюшков родился 29 мая 1787 года пятым ребенком и первым сыном. Отец — из старинного дворянского рода Батюшковых, просвещенный, но неуравновешенный от незаслуженной опалы. Мать была психически больна и умерла, когда мальчику исполнилось шесть. Константин рос в имении, потом уехал в Петербург, вопреки воле отца записался в 1807 году в народное ополчение, в том же году, ровно в день своего рождения, был ранен и отправлен обратно в деревню на лечение.

Словно гуляка с волшебною тростью,
Батюшков нежный со мною живет.
Он тополями шагает в замостье,
Нюхает розу и Дафну поет.

Тогда-то и начало проявляться материнское наследство: к впечатлительности добавились галлюцинации. В одном из писем Гнедичу Батюшков говорил: «Если я проживу еще лет десять, то наверное сойду с ума».

В 1810 году Батюшков получил отставку, очень скучал в деревне, хандрил, все острее чувствовал сумасшествие. Началась война 1812 года, на которую Батюшков рвался и несмотря на болезнь отправился, потерял там друга Ивана Петина, которому посвятил стихотворение «Тень друга», оно считается едва ли не лучшим текстом поэта:

…‎Или протекшее все было сон, мечтанье;
Все, все, и бледный труп, могила и обряд,
Свершенный дружбою в твое воспоминанье?
О! молви слово мне! пускай знакомый звук
‎Еще мой жадный слух ласкает,
Пускай рука моя, о незабвенный друг!
Твою, с любовию сжимает…»
И я летел к нему… Но горний дух исчез
В бездонной синеве безоблачных небес,
Как дым, как метеор, как призрак полуночи,
‎Исчез, — и сон покинул очи…

На несчастье Батюшков еще и влюбился в Анну Фурман, которая не испытывала к нему горячих чувств. Осознав это, в начале 1815 года поэт заболел: обострение психического расстройства длилось несколько месяцев.

К неудавшейся попытке жениться присоединился затянувшийся перевод в гвардию. В 1817 году умер отец. Батюшков делался все религиознее: начал говорить, что «человек есть странник на земле», что «гроб — его жилище на век», что «одна святая вера» может напомнить человеку о его высоком назначении. В тяжелые минуты обращался за советом к Василию Жуковскому, который в письмах ободрял его, уговаривал трудиться, писал о нравственном значении поэтического творчества. В общем-то у Жуковского получилось: Батюшков отправился в Москву, за короткое время создал несколько серьезных стихотворных и прозаических текстов, подготовил к выпуску собрание сочинений, вышедшее в конце 1817 года под названием «Опыты в стихах и прозе».

В 1818 году Батюшков отправился в Италию, которая произвела на него сильнейшее впечатление, однако вскоре пришла тоска по России, вернулось подавленное настроение, присоединились служебные неприятности. Бестактная публикация в журнале «Сын отечества» Плетневым анонимного стихотворения «Б…ов из Рима» способствовало ухудшению состояния: Батюшкову стало казаться, что его преследуют тайные враги. Зиму 1821–1822 года он провел в Дрездене, где написал стихотворение «Завещание Мельхиседека», считающееся исследователями одним из лучших:

Ты знаешь, что изрек,
Прощаясь с жизнию, седой Мельхиседек?
‎Рабом родится человек,
‎Рабом в могилу ляжет,
‎И смерть ему едва ли скажет,
Зачем он шел долиной чудной слез,
‎Страдал, рыдал, терпел, исчез.

— Константин Батюшков. Завещание Мельхиседека.

Весной Батюшков на короткое время появился в Петербурге, затем уехал на Кавказ и в Крым, где сумасшествие проявилось уже в самых трагических формах: в Симферополе он неоднократно порывался себя убить. В 1823 году Батюшкова привезли в Петербург к двоюродной тетке, а в следующем 1824 году на средства, пожалованные императором Александром I, оправили в саксонскую частную психиатрическую клинику Зонненштайн. Там он провел четыре года без особой пользы, и его решили вернуть в Россию. В Москве припадки прекратились, безумие стало тихим.

Еще в 1815 году Батюшков писал Жуковскому так: «С рождения я имел на душе черное пятно, которое росло с летами и чуть было не зачернило всю душу. Бог и рассудок спасли. Надолго ли — не знаю!»

Читать еще:  Я как ветер стихи

Пять лет Батюшков пробыл в Москве. В 1830 году его навестил Александр Пушкин, стихотворение которого «Не дай мне Бог сойти с ума», предположительно, написано под впечатлением от этого визита:

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
Дразнить тебя придут.

В 1833 году Константина Батюшкова разместили в Вологде в доме его племянника, где он прожил до своей смерти еще 22 года, скончавшись от тифа 7 июля 1855 года. Похоронен в Спасо-Прилуцком монастыре в пяти верстах от Вологды.

Материал подготовлен: Слава Лавочкин

Анализ стихотворений Батюшкова

Главными характеристиками жизни и творчества выдающегося русского поэта Константина Николаевича Батюшкова стали такие понятия как трагизм, жажда знаний и упорство.

Место рождения К. Батюшкова – город Вологда. Родовое имение Даниловское стало его пристанищем с самого рождения (с 1787 года). Выходец из рода дворян был одним из сыновей многодетной семьи. Смерть матери юным Константином воспринималась как огромная потеря. С тех пор он остался на воспитании у отца, которому не мог доверять свои сокровенные мысли из-за его тяжелого характера.

Во время обучения в пансионатах, он поселился в доме родного дяди, которым являлся М. Н. Муравьев, оказавший немалую помощь. Позже Константин покинул стены очередного учебного заведения и решил самостоятельно погрузиться в науку. Его внимание привлекала французская и русская литература, он с удовольствием изучил латынь. В эти годы появились первые сочинения. Знакомство с Н. И. Гнедичем, И. П. Пнином помогло приступить к созданию собственных произведений.

В 1807 году последовало участие в военных действиях в Пруссии. После ранения Батюшкова отправили в Ригу. По приезду в Даниловское у него уже было написано несколько стихов, в том числе «Выздоровление», посвященное возлюбленной Эмилии.

В 1808 году его ждала война со Швецией. После военных действий, поселившись в имении сестер, он почувствовал ухудшение из-за проявлявшихся признаков тяжелого недуга, доставшегося от матери. Пребывание в Москве с 1809 года позволило ему тесным образом сблизиться с Карамзиным, Вяземским, В. А. Жуковским. После отставки в 1810 году он поселился в Москве. Однако и здесь ощущение скорого потери рассудка не давало ему покоя.

В 1812 году сердце Батюшкова занимает А. Ф. Фурман, в которую он влюбляется. В 1813 году, находясь на должности адъютанта в Рыльском пехотном полку, поэт под Лейпцигом теряет одного из лучших близких – И. А. Петина, которому посвящено известное стихотворение «Тень друга». За участие в этом бою Батюшкова ждала награда – Орден Святой Анны. Возвращение в Петербург последовало лишь в1814 году.

В 1815 году болезнь поэта прогрессирует. На состояние имеет влияние и безответная любовь Фурман. Выходом для его тяжелых дум от недуга становится литература. При поддержке Жуковского он приступил к сочинениям. 1816 год – стал наиболее плодотворным. Он принес успех писателю, который создал 12 стихов и несколько произведений в прозе.

В период с 1821 по 1822 годы издан стих «Завещание Мильхиседека». За переездом в Крым последовало ухудшение психического состояния писателя. В 1824 году его поместили в клинику в Саксонии. Через пять лет поэт переехал в Москву с улучшениями. С 1833 года до смерти он поселился в Вологде.

Вьюги Отчизны

25 января 1825 года. Михайловское. Окна затянуты инеем. Тихий матовый свет погружает в задумчивость. Заскрипит дверь, влетят клубы мороза, стукнутся друг о дружку мерзлые березовые дрова — и снова тишина.

Начитавшись накануне допоздна свежих журналов, Пушкин садится за письма друзьям — К.Ф. Рылееву, П.А. Вяземскому, А.А. Бестужеву. До Сенатской площади еще одиннадцать месяцев, а в литературе уже одних венчают на царство, других казнят. И эта, пока еще словесная баталия, всерьез тревожит Пушкина.

Из его письма Рылееву обычно цитируют слова в защиту В.А. Жуковского: «Зачем кусать нам груди кормилицы нашей? потому что зубки прорезались?» Куда реже вспоминают те строки, где речь идет о К.Н. Батюшкове: «. Ох! уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает? Что касается до Батюшкова, уважим в нем несчастия и не созревшие надежды».

Константин Николаевич Батюшков в эту пору находился в больнице для душевнобольных в саксонском местечке Зонненштейн. Лет за десять до того, будто предчувствуя свое заточение в заграничной лечебнице, он написал стихотворение «Пленный», где есть такие нетерпеливые и горячие строки:

Отдайте ж мне мою свободу!

Отдайте край отцов,

Отчизны вьюги, непогоду,

На родине мой кров,

Покрытый в зиму ярким снегом!

Ах! Дайте мне коня.

В январе 1825 года Батюшков был уже безнадежно болен, стихов не писал, но литературные оппоненты продолжали отвечать на его статьи, молодые поэты разбирали его стихи, новое поколение без почтения рассматривало все им написанное. Само же имя Батюшкова произносилось с какими-то глухими оговорками и полунамеками. Никто не знал, как писать о Батюшкове, не нарушая врачебной тайны, как полемизировать с его взглядами, если ответа никогда не последует.

Пушкин предлагает решение столь же простое, сколь и нравственно безупречное: все суждения о Батюшкове и его творчестве должны предполагать уважение к его несчастьям.

Вот что совсем не привилось у нас: уважение к личной трагедии известного человека, будь то писатель, актер или политик. Подробности аварий, разводов, болезней — все беспощадно бросается в топку «рейтинга».

А Пушкин предлагал уважать еще и не созревшие надежды. Этого и вовсе никто не понял. Как можно уважать то, чего нет и скорее всего не будет? У нас поворачивается язык сказать ребенку: «Ты неспособный. » Но это означает лишь то, что мы не уважаем надежду.

И когда же мы это поймем: надежда пестуется уважением, бережностью, а несозревшая, несостоявшаяся (как нам кажется) надежда требует особой деликатности.

В недавно вышедшей книге о Батюшкове филолога-исследователя Риммы Михайловны Лазарчук* меня особенно тронуло одно место. Полемизируя с коллегой, известным ученым, позволившим себе иронически отозваться о «невозможной сентиментальности» писем отца поэта, автор напоминает, что сентиментализм был не только направлением в литературе, а выразителем души наших предков, живым языком их чувств, и смеяться над этим грех. «Исторические эмоции, — пишет Лазарчук, — исторического человека не могут быть объектом иронии».

Пушкин бы эти слова подчеркнул или оставил бы на полях отметку резкую ногтей.

*Р.М. Лазарчук. К.Н. Батюшков и Вологодский край. Из архивных разысканий. Череповец, «Порт-Апрель», 2007. Тираж 500 экз.

Почему стихи батюшкова считаются неблагозвучными

Елена ЗЕЙФЕРТ

О ДВУХ СТИХОТВОРЕНИЯХ КОНСТАНТИНА БАТЮШКОВА, КОТОРЫЕ СЧИТАЛИ ОДНИМ ТЕКСТОМ

Вы не замечали, что в «золотом веке» русской поэзии много стихотворений с пометой «отрывок» в названии — к примеру, «Невыразимое. Отрывок» Василия Жуковского, «Осень (Отрывок)» Пушкина? Эта помета — жанровая. Отрывок как жанр существовал наряду с элегией, балладой, посланием, идиллией.
«В журналах можешь ты, однако, отыскать/ Его отрывок, взгляд и нечто», — говорит Репетилов в «Горе от ума» Грибоедова… Такие названия были активны в критике. А в лирике, как видим, жил другой отрывок.
Первые сведения о нем как о жанре обнаруживаются у критика Николая Полевого в «Московском телеграфе». В своей рецензии на «Пиитическую игрушку, отысканную в сундуках покойного дедушки Классицизма» он пишет: «Разве более лада в удалых посланиях, туманных элегиях, разрывчатых отрывках, какими душат нас теперь во имя романтизма? Советуем г. М. увеличить свою “Пиитическую игрушку”, составить отделы для идиллий, элегий, отрывков, разбойничьих песен, баллад: дело нетрудное!».
У отрывка — свое лицо. Его визитная карточка — авторское указание на фрагментарность в названии, пометы «отрывок» и «из…». Отрывок любит пропуски текста — строки точек, которые всегда многозначительны. Подчеркнуть отрывочность можно, к примеру, и начальными или финальными неполными строками либо многоточиями, а также холостыми, оставленными без рифмопар строчками.
Художественное время отрывка открыто в вечное, художественное пространство — в бесконечное. Отрывок поднимает темы искусства, творческого познания мира, высокой гармонии, рисует образ исключительного героя. Финал стихотворения почти всегда оптимистичен. Этот жанр появился в романтическое время и вместе с романтизмом ушел, под хлесткое сопровождение пародии.
Зная, что отрывок — жанр, можно разгадать ряд загадок русской лирики. Например, одну тайну, освященную несчастной любовью Константина Батюшкова к фрейлине Анне Фурман.
В лирике Батюшкова обнаруживается интересный случай, когда одна поэтическая мысль живет в двух жанровых формах, в заглавиях обозначенных самим автором как «отрывок» и «элегия». Речь идет о стихотворениях «Воспоминания. Отрывок» и «Элегия» («Я чувствую, мой дар в поэзии погас…»). В 1815 г. Батюшковым была написана элегия «Воспоминания», затем переименованная в «Элегию» (в ней 90 стихов). Ее первая часть без трех строк (55 стихов плюс введенные в новый текст первая и последняя строки точек) вошла в сборник Батюшкова «Опыты в стихах и прозе» под названием «Воспоминания. Отрывок». Полный текст стихотворения впервые был опубликован в книге «XXV лет. 1859–1884. Сборник, изданный комитетом общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым». В современных изданиях публикуется либо только полный текст стихотворения «Элегия», либо только сокращенный текст под названием «Воспоминания. Отрывок», либо и полный и сокращенный тексты как самостоятельные произведения под названиями «Элегия» и «Воспоминания. Отрывок».
Среди литературоведов бытует мнение, что это две редакции одного стихотворения, а не два самостоятельных текста (так считают Н. Фридман, И. Семенко, В. Кошелев). В. Кошелев в своей монографии «Константин Батюшков. Странствия и страсти» не делает различия между этими двумя текстами, цитируя стихи 63–68, 72–78, 87–90 «Элегии» как строки из стихотворения «Воспоминания. Отрывок», в нем отсутствующие.
В сборнике «XXV лет…» 1884 года, кроме «Элегии», напечатано еще одно стихотворение Батюшкова, и публикация их снабжена следующим издательским примечанием:
«В бумагах В. А. Жуковского, разобранных его сыном Павлом Васильевичем, нашлось несколько стихотворений К. Н. Батюшкова, до сих пор неизвестных в печати.
Первое из этих стихотворений представляет собой первоначальную редакцию пьесы “Воспоминания”, находящуюся во всех изданиях сочинений К. Батюшкова, но редакцию интересную преимущественно тем, что она содержит в себе окончание пьесы. Окончание это, начиная со стиха 59‑го, до сих пор не было в печати, а между тем оно существенным образом дополняет смысл всего стихотворения; опущение этих заключительных стихов в прежних изданиях объясняется чисто личными причинами: элегия содержит в себе историю несчастной любви поэта».
Из этого примечания не совсем понятно, считает издатель «Элегию» и «Воспоминания. Отрывок» разными текстами или же рассматривает их как две редакции одного стихотворения.
Н. Фридман, комментирующий факт появления подзаголовка «Отрывок» и отточий, обращается к строкам Батюшкова из его письма Жуковскому от 27 сентября 1816 г.: «Вяземский послал тебе мои элегии. Бога ради, не читай их никому и списков не давай, особливо Тургеневу. Есть на то важные причины, и ты, конечно, уважишь просьбу друга. Я их не напечатаю». Как видим, в письме Жуковскому Батюшков писал не о намерении сократить текст «Элегии», а о нежелании печатать свои любовные элегии (тем не менее, как уже отмечалось, поэт опубликовал это стихотворение в «Опытах…»).
Кошелев, описывая жизнь Батюшкова, отмечает, что в то время как Гнедич, тоже любивший красавицу Анну Фурман, «до поры до времени скрывал свои чувства» к ней, «сам Батюшков не умел и не хотел их скрывать». Когда Батюшков уехал на войну, «друзья его в переписке своей замечали, что сердце поэта “не свободно”». Вернувшись с войны, Батюшков не встретил со стороны А. Фурман взаимности, и их свадьба не состоялась. Сам Батюшков о своей душевной трагедии писал лишь в письме к Е. Ф. Муравьевой и в стихотворении «Элегия». Но так как, по всей видимости, личная неудача поэта была «секретом Полишинеля», скрывать ее было бессмысленно. И Батюшков не стремился к этому всеми средствами. Он лишь соблюдал элементарную «конспирацию», чтобы оградить себя от излишних пересудов. Это подтверждается следующими фактами.
Как известно, автор и лирический герой нетождественны. Образ лирического героя «Элегии», сложенный мотивами странничества, «осиротелого гения» и т. п., далек от биографического автора. Но «Элегия» «автобиографична», и, может быть, в большей степени, чем многие другие стихотворения Батюшкова, о чем говорит наличие в ней конкретных топонимов «Жувизи», «Ричмон» и др., настолько частных, что автор снабдил стихотворение примечаниями и не преминул восхититься в них приятностью природы описываемых мест. Батюшков мог предполагать, что читатель будет идентифицировать лирическое «я» и автора «Элегии». Но и в этом случае у Батюшкова не было необходимости сокращать стихотворение в стремлении скрыть свои чувства к А. Фурман, так как поэт, щадя свою чувствительность, предусмотрел полную анонимность женского образа в «Элегии». «Отсеченные» 32 стиха включают самые общие сетования лирического героя с обилием элегических клише («счастье мне коварно изменило», «следы сердечного терзанья», «мне бремя жизнь» и т. п.) и отвлеченный портрет элегической красавицы. Структура стихотворения, органично вбирающая в себя «географизмы», не содержит конкретных черт любимой женщины, реального или хотя бы условного ее имени. Поэтическая традиция первой трети XIX в. не практиковала использования в стихотворной ткани реальных собственных имен, но случай появления имени «Эмилия» (прототип — Эмилия Мюгель) обнаруживается в стихотворении Батюшкова «Воспоминание » (подзаголовок поставлен В. Кошелевым). В «Элегии» же Батюшков избежал конкретизации, и именно потому, что уже в первоначальном замысле стихотворения хотел скрыть от возможных читателей болезненно переживаемую любовную неудачу.
На основании этого к версии Н. Фридмана, И. Семенко и В. Кошелева можно добавить еще одну версию: независимо от того, догадывается ли читатель о личности изображаемой в стихотворении безответно любимой женщины, поэт не хотел предстать в глазах читателя несчастным человеком. В обоих случаях остается неясным, почему мнительный поэт исключил из текста «Элегии» 32, а не 28 заключительных стихов, не сохранив стихи 59–62 (назовем этот фрагмент «последним этапом мечтаний»), которые, как никакие другие в «Элегии», выражают уверенность лирического героя в его подруге: «Исполненный всегда единственно тобой,/ С какою радостью ступил на брег отчизны!/ “Здесь будет, — я сказал, — душе моей покой,/ Конец трудам, конец и страннической жизни”». Стремясь не афишировать своих любовных переживаний, поэт мог бы исключить из элегии не только пессимистический финал (стихи 56–90), но и не менее пессимистическое начало (стихи 1–23). Читателю, чтобы догадаться о крушении батюшковских надежд на счастье, достаточно было бы прочитать начало элегии, содержащее строки « туда влечет меня осиротелый гений где счастья нет следов ни дружбы, ни любви» и им подобные. И, в конце концов, желая скрыть от читателей подробности свей личной жизни, Батюшков мог бы, как и намеревался, вовсе не публиковать стихотворения или публиковать его частично, но без пометы «отрывок» и пропусков текста, как бы намекающих на существование полной версии элегии и допускающих всякого рода домыслы.
Так что личные причины сокращения «Элегии» (та, которую отмечают Н. Фридман, И. Семенко и В. Кошелев, и та, которую допускали мы) не были для поэта основополагающими. Во всяком случае, на наш взгляд, они обязательно сопрягались с художественными исканиями Батюшкова. В пользу этого предположения свидетельствует тот факт, что, хотя начальные строки элегии и отрывка совпадают («Я чувствую, мой дар в поэзии погас…»), отрывок открывается строкой точек, указывающей на пропуск текста. Это мистификация. Первая, внелексическая, строка отрывка не указывает на купюры, а выполняет другую, типичную для жанра отрывка, функцию. Такой же смысл приобретает и последняя строка точек. Принципиальным отличием этих стихотворений предстает, судя по их содержанию, тональность тематической композиции — пессимистическая в элегии и оптимистическая, появившаяся после отсечения скорбного элегического финала, в отрывке.
Чтобы доказать, что стихотворение «Воспоминания. Отрывок» не часть «Элегии», а самостоятельное произведение, вышедшее из лона элегии, но имеющее иной жанровый статус, достаточно сопоставить эти тексты. Уже на беглый взгляд обнаруживаются принципиальные отличия: тексты имеют разные названия; в отрывке имеются две, начальная и заключительная, строчки точек, отсутствующие в элегии; отрывок на 3 стиха меньше соответствующего ему элегического текста; имеются лексические разночтения; элегия, в отличие от отрывка, снабжена авторскими примечаниями. В названии «Элегия» заключается указание на жанровую принадлежность. Слово «отрывок» в подзаголовке стихотворения «Воспоминания», как мы предполагаем, также является жанровой пометой. Характерно, что отрывок сохранил первоначальное название элегии — «Воспоминания». Наблюдения над жанром отрывка показывают, что воспоминания в этом жанре не замкнуты в прошлом, а так же, как и мечты, продлены в вечном и, предоставляя лирическому герою возможность ощутить свободу и душевный покой, являются одним из источников его поэтического вдохновения. Лирический герой как в отрывке, так и в элегии оставлен и возлюбленной, и Музой. Но, судя по содержанию обоих текстов, поэтическое дарование сохраняется за героем отрывка, в то время как элегический герой вновь не обретает его. И если герой элегии не находит выхода из создавшейся ситуации и впадает в крайнее уныние, то, как мы имеем основания предполагать, лирический герой отрывка, в отличие от предельно разочарованного лирического «я» элегии, обретает утешение в счастливых мечтах и воспоминаниях, проснувшихся в его творческом воображении.
Задумаемся, почему Батюшков не переносит в текст отрывка стихи 59–62, названные нами «последним этапом мечтаний» лирического героя? Этот фрагмент в элегии расположен между пейзажем и крушением всего, «что сердцу сладко льстило», «что было тайною надеждою всегда». Пейзажное описание сложено топонимами («Швеция», «Троллетана») и другими предметными мотивами («скалы», «берега», «села», «кущи» и др.). Изображается предельно конкретный, узкий локус, где лирический герой предавался мечтам о возлюбленной. Отрывок завершается описанием того же ландшафта, но с иными художественными целями: следующий за величавым описанием природы графический эквивалент в отрывке открывает перспективу в вечность и бесконечность, включая художественный мир стихотворения во вселенский масштаб. Если бы Батюшков все же перенес в текст стихотворения «Воспоминания» «последний этап мечтаний», то заключительный стих отточий лишился бы высокой функции воплощения вечности и бесконечности и продолжил мечтания в довольно приземленном свете.
Интересно, что и у А. Пушкина обнаруживается подобный случай. Перебеленный текст стихотворения Пушкина «Ты, сердцу непонятный мрак…», относящийся к 1822 г. и связываемый Б. Томашевским с замыслом большого произведения о Тавриде, получает авторское заглавие «Отрывок». Стихотворение завершается, как часто и происходит в отрывке, оптимистической темой любви к поэзии. Этот текст, как отмечает Б. Томашевский, в 1825 г. «в сильно сокращенном и переработанном виде, с измененным смыслом, послужил для создания элегии “Люблю ваш сумрак неизвестный…”». В 1826 г., по сведениям Л. Фризмана, Пушкин публикует новый текст под названием «Элегия» в «Московском телеграфе». Композиция элегического текста в сравнении с тематическим построением отрывка принципиально изменена. Тема поэзии, в отрывке финальная, здесь перенесена в начало стихотворения. Оптимистический импульс иссякает на 17 стихе, и вплоть до заключительной 28 строки лирический герой сожалеет о том, что, вероятно, «с ризой гробовой» он забудет «мир земной», и, значит, заверения поэтов в возможности навещать из того мира «места, где было все милей», и утешать «сердца покинутых друзей» — лишь «пустые мечты». Как видим, пушкинские отрывок и элегия, созданные на основе одного и того же текста, различаются по эстетической тональности финала — относительно оптимистической в отрывке и пессимистической в элегии.
Отрывок и элегия, как видим, были и жанрами-союзниками, и жанрами-оппонентами.

Читать еще:  Стихи как ты

Елена Зейферт — литературовед, поэт, прозаик, переводчик, доктор филологических наук. Автор многих книг. Публиковалась в литературной периодике России, Казахстана, Германии, США, Украины, Армении, Грузии и др. Живет в Москве.

СУМАСШЕДШИЙ БАТЮШКОВ?

В 1822 году Батюшкову исполнилось 35 лет, а душевная болезнь встала во весь рост. Она, наконец, потребовала поэта себе.
В Крыму, где Батюшков думал подлечиться, стало только хуже.
Вот что рассказывал о тех днях старый знакомый поэта:

«Константин Николаевич несколько месяцев гостил в Крыму. Вначале не видно было в нем большой перемены. Только пуще, нежели прежде, он дичился незнакомых людей и убегал всякого общества.

…Несколько дней позже стал он жаловаться на хозяина единственной тогда в городе гостиницы, что будто бы тот наполняет горницу и постель его тарантулами, сороконожками и сколопандрами. Недели через полторы вздумалось ему сжечь дорожную библиотеку — полный, колясочный, сундук прекраснейших изданий на французском и итальянском языках. …Вскоре после этого болезнь его развилась, и в припадках уныния он три раза посягал на свою жизнь. В первый пытался перерезать себе горло бритвою, но рана была не глубока и ее скоро заживили. Во второй пробовал застрелиться, зарядил ружье, взвел курок, подвязал к замку платок и, стоя, потянул петлю коленкой — заряд ударился в стену. Наконец, он отказался от пищи и недели две, если не больше, оставался тверд в своей печальной решимости. Природа однако же взяла свое: голод победил упорство».

С великим трудом Батюшкова удалось увезти из Крыма домой. Ехать он никуда не хотел, знакомых не узнавал.
В 1824 была предпринята попытка вылечить поэта в клинике для душевнобольных в Зонненштейне. Четыре сезона Батюшков провел там бестолку.
Двадцать два года за Батюшковым ходил опекун, племянник Григорий Гревенц. Он перевез поэта в Вологду.
Если в начале болезни Батюшков был буйным, то впоследствии успокоился. И вот парадокс, — физические недуги совсем оставили его.

Читать еще:  Что лично вам сказали стихи фета

Вообще болезнь Батюшкова так и тянет рассмотреть в ключе метафизическом. Некоторые факты, поведанные врачом Дитрихом, который сопровождал поэта из Зонненштейна в Россию, заставляют предположить, что у поэта просто не наши установки.
Но кто сказал, что наши установки верны.

«Однажды, увидев по пути красивую, всю усеянную листвой липу, он сказал мне: «Оставьте меня в тени под этим деревом». Я спросил его, что он там собирается делать. «Немного поспать на земле», — отвечал он кротким голосом, а затем печально добавил: «Спать вечно». В другой раз он попросил меня позволить ему выйти из кареты, чтобы погулять в лесу, — по левую сторону от нашей дороги была небольшая березовая роща. Я дал ему понять, что мы торопимся, путь наш долог и промедление нежелательно для него самого, поскольку мы едем на его родину. «Моя родина», — медленно повторил он и указал рукой на небо».

«Еще во время поездки он чувствовал иной раз мучительную скуку, но не хотел ничем занять себя, а только требовал, чтобы во всю мочь ехали дальше. Когда же его спрашивали, куда он хочет, он, не имея определенной цели, отвечал: «На небеса, к моему Отцу», — подразумевая, конечно, Бога».

«Впоследствии я отметил, что во время нашего путешествия он, совершенно по своей воле, соблюдал строжайший пост; лишь один раз вкушал он мясо и приблизительно четыре раза рыбу. Его обычная пища состояла из фруктов, хлеба, булок, сухарей, чая, воды и вина, и лишь в вине он, дай ему волю, часто превышал бы меру. В Бродах он воздерживался целый день от всякой пищи и постоянно молился, то есть, стоя на коленях, бил поклоны и осенял себя крестным знамением. …Он спрашивал сам себя несколько раз во время путешествия, глядя на меня с насмешливой улыбкой и делая рукой движение, как будто бы он достает часы из кармана: «Который час?» — и сам отвечал себе: «Вечность»

А вот воспоминания о более позднем периоде, поведанные Шевырем, навестившим Батюшкова в Вологде:

«Батюшков очень набожен. В день своих имянин и рожденья он всегда просит отслужить молебен, но никогда не даст попу за то денег, а подарит ему розу или апельсин. Вкус его к прекрасному сохранился в любви к цветам. Нередко смотрит он на них и улыбается. Любит детей, играет с ними, никогда ни в чем не откажет ребенку, и дети его любят. К женщинам питает особенное уважение: не сумеет отказать женской просьбе».

Создается впечатление, что Бог поцеловал эту душу преждевременно. Признав ее своей при жизни.
А правды мы никогда не узнаем.
Жаль…

Напоследок приведу стихотворение Александра Пушкина, навеянное последней встречей с Батюшковым, в 1830 году. Поэт младшего собрата не узнал.

Не дай мне бог сойти с ума.
Нет, легче посох и сума;
Нет, легче труд и глад.
Не то, чтоб разумом моим
Я дорожил; не то, чтоб с ним
Расстаться был не рад:

Когда б оставили меня
На воле, как бы резво я
Пустился в темный лес!
Я пел бы в пламенном бреду,
Я забывался бы в чаду
Нестройных, чудных грез.

И я б заслушивался волн,
И я глядел бы, счастья полн,
В пустые небеса;
И силен, волен был бы я,
Как вихорь, роющий поля,
Ломающий леса.

Да вот беда: сойди с ума,
И страшен будешь как чума,
Как раз тебя запрут,
Посадят на цепь дурака
И сквозь решетку как зверка
Дразнить тебя придут.

А ночью слышать буду я
Не голос яркий соловья,
Не шум глухой дубров —
А крик товарищей моих
Да брань смотрителей ночных,
Да визг, да звон оков.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector