0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Почему в стихах цветаевой о смерти сквозит жажда жизни

Почему в стихах цветаевой о смерти сквозит жажда жизни

Русская поэтесса Марина Цветаева не нуждается в представлении – она была яркой представительницей серебряного века. В современной литературе можно встретить достаточно исследований, посвященных творчеству, жизни и смерти Марины Ивановны. Изученность биографии и ее произведений, казалось бы, не оставил никакой лакуны для нового осмысления или понимания написанного ею. Вся поэтика страстна и противоречива: наряду с огромным желанием любви, прославлением многолюбия в раннем творчестве прослеживаются и мотивы одиночества и трагической обреченности, и даже в бесшабашно-веселом контексте присутствует символика смерти:

Шампанское вероломно,
А все ж наливай и пей!
Без розовых без цепей
Наспишься в могиле черной.

Смерть Марины Цветаевой была трагической. Трагической была и ее жизнь, по крайней мере, ее вторая половина. Революция поделила жизнь Цветаевой пополам: в 1917 году ей было 26 лет, а в 1941, когда она повесилась, — 49.

Марину Цветаеву часто воспринимают как жертву своего времени. Действительно, в ее жизни можно найти большую часть палитры революционных и постреволюционных ужасов тех лет: выросшая в обеспеченной семье и мало приспособленная к бытовой стороне жизни, она оказалась одна с двумя детьми в обстановке военного коммунизма, в результате ее младшая дочь умерла от голода; затем годы нищеты в эмиграции; и, наконец, вынужденное возвращение на Родину, — где сразу же арестовывают ее сестру, дочь и мужа (первых отправляют в лагеря, последнего – расстреливают); сама Цветаева, лишенная всякой возможности работать, вынуждена просить о трудоустройстве в качестве посудомойки. В свете этих фактов самоубийство выглядит логичным заключительным аккордом, почти нормальной реакцией человека на экстремальные обстоятельства. На этом можно было бы поставить точку, если бы не тот необычайный интерес, который Цветаева проявляла к смерти на протяжении всей своей жизни.

Настоящий доклад посвящен попытке ответить на вопрос, не явилось ли самоубийство Марины Цветаевой следствием не только непереносимых условий ее жизни, но и особенностей ее психологического склада и мироощущения, сложившихся еще в юности. Иными словами, не было ли оно изначально предопределено суицидальностью ее характера.

Уже в раннем периоде творчества Марины Цветаевой (с 1906 по 1916 годы) практически всеми исследователи ее жизни и творчества отмечается интерес к теме смерти. Для того чтобы взглянуть на степень этого интереса мы выделили две группы слов: 1 группа – это слова, отражающие как феномен смерти, так и ее символику, а также чувства, сопутствующие ей:

  • смерть, могила, кладбище, умирать, мертвый, погибший, гроб, покойник;
  • тоска, страдание, боль, мука, печаль, грусть;

2 группа – это слова, отражающие влечение к жизни и жизнерадостные эмоции, что является противовесом первой группе:

  • жизнь, жить, живой;
  • радость, счастье, веселье, смех.

Выбор конкретных слов для указанных групп осуществлен субъективно, но обусловлен типичностью их для лексикона Цветаевой. Перевес количества слов из группы «смерть» относительно группы «жизнь» связан с тем, что «смертельная» тематика представлена в лексиконе Цветаевой большим разнообразием. Результат этого простого исследования оказался достаточно предсказуемым, если принять во внимание трагический конец ее жизни: прямое сопоставление подсчитанных слов по каждой группе показывает, что слова на тему смерти преобладает над словами жизненной тематики более чем в 2 раза, а тема грусти превалирует над «радостью» приблизительно на 20%. Эти цифры подтверждают перевес «смертельной» и «печальной» тематики над «жизненной» и «радостной», однако, такое сопоставление не вполне корректно. Несмотря на то, что подсчет показывает перевес «темной» тематики над «светлой», степень этого перевеса очень занижена. Это связано с тем, что во многих случаях Цветаева употребляет слова из «светлых» групп в таком контексте, который полностью лишает их «светлого» звучания. Например:

  • «как наши радости убоги душе, что мукой зажжена»;
  • «за счастье жалкое земли ты не отдашь своих страданий»;
  • «поверь мне: я смехом от боли лечусь, но в смехе не радостно мне»;
  • «порою смерть – как будто ласка, порою жить – почти неловко»;
  • «но не правда ль: ведь счастия нет, вне печали? Кроме мертвых, ведь нету друзей?»;
  • «но близок день, — и станет грезить нечем, как и теперь уже нам нечем жить» и т.п.

Расчет показывает, что почти в каждом третьем стихотворении, написанном за период, присутствует тема смерти, и, даже чаще, чем в каждом третьем, — тема печали.

Сергей Рязанцев в своем исследовании «Танатология – наука о смерти» делает интересное наблюдение: «Людям всегда было свойственно избегать разговоров о смерти, и даже само слово «умереть» в повседневной речи старались заменять какими-либо другими, более смягченными выражениями: «отправиться в лучший мир», «приказать долго жить», «протянуть ноги». Аналогичные языковые табу на слово «умереть» имелись и в других языках. Также старались не произносить и слово «кладбище»».

В связи с этим соотношение: 133 упоминания слов, прямо связанных со смертью, в 429 стихотворениях, — представляется необычайно высоким. Особенно, если сопоставить его с тем фактом, что целый ряд наиболее сильных стихотворений, основным содержанием которых является фантазия о собственной смерти, были написаны Цветаевой в 1913 году, — то есть, в один из самых счастливых и благополучных годов ее жизни (в январе 1912 года она вышла замуж, в сентябре 1912 – у нее родилась дочь. Цветаева была финансово хорошо обеспечена и, по собственным словам, безумно любила мужа и дочь). Как пишет исследователь творчества Цветаевой С.Карлинский: «В одном стихотворении за другим молодая жена и мать описывает свои похороны, обращается к прохожему у своей могилы и говорит из гроба далекому потомку. В этих стихах отсутствует страх перед смертью, в них нет ничего трагичного. Общий тон положительный и почти оптимистичный».

Таким образом, уже в ранней поэзии прослеживается необычайно высокий интерес молодой Цветаевой к смерти и депрессивная тональность ее произведений. На наш взгляд, этому есть объяснения в фактах ее биографии — можно сказать, что дух смерти витал в семье Цветаевых:

— мать Цветаевой – урожденная Мейн – выросла без матери, так как последняя умерла, когда дочери было 19 дней;
— отец Цветаевой к моменту женитьбы на ее матери был 44-летним вдовцом с двумя детьми: его жена – урожденная Иловайская – умерла за год до этого, также вскоре после рождения сына.
— в 1902 году заболела туберкулезом мать Цветаевой. После четырех лет лечения в июле 1906 года она умерла. Марине Цветаевой было в это время 13 лет;
— в августе 1913 года умер Иван Цветаев (Марине Цветаевой был 21 год).

Эти обстоятельства сами по себе не могли не повлиять на становление личности Цветаевой.

Однако для понимания цветаевского мироощущения необходимо рассмотреть влияние, оказанное на нее родителями. Главенствующим было влияние матери. Отец был добр, мягок, спокоен, но целиком погружен в свою работу, он не занимал значимого места в эмоциональной жизни юной Цветаевой. Мать Цветаевой была ярко и многосторонне одаренной женщиной, однако, с резким требовательным характером и страстной тоской по некой иной, лучшей, романтической жизни.

Цветаева воспринимала свою мать как романтическую героиню. Мария Александровна жила музыкой и литературой романтического толка. При этом она настаивала на том, чтобы дети жили в одном мире с ней. Практически с рождения она читала дочерям вслух свои любимые произведения и требовала от них недетского понимания услышанного.

В своих дочерях мать Цветаевой хотела видеть, прежде всего, осуществление своих несбывшихся надежд. Поэтому с 4-х лет она стала учить обладавшую абсолютным слухом Марину игре на рояле, при этом совершенно игнорируя ее очень рано, еще до 7 лет проявившееся, стремление писать стихи. «Все мое детство – это крик о листе бумаги»,- писала позже Цветаева. Мать, не замечая литературной одаренности дочери, методично готовила ее к карьере пианистки. Позже Цветаева замечала, что если бы ее мать не умерла так рано, то она, очевидно, стала бы пианисткой.

Таким образом, мать неосознанно травмировала дочь, отказываясь замечать ее индивидуальность. Кроме того, рождение дочери было большим разочарованием для матери, которая твердо рассчитывала на сына.

Любовь Марии Александровны носила ярко выраженный условный характер. За незнание чего-либо, казавшегося ей очевидным, неудачное исполнение музыки или поступок, не вписывавшийся в «рыцарский кодекс», мать карала детей презрением. Каких-либо просьб «рыцарский кодекс» не допускал.

Марина Цветаева всю жизнь двояко относилась к матери: с одной стороны, она безгранично восхищалась ею и пыталась соответствовать ее романтическим стандартам, с другой стороны, обижалась на непонятость, неуслышанность и недолюбленность. Помимо всего прочего, Цветаева ревновала мать к младшей сестре, с которой та была более мягкой. Цветаевская обида на мать была пронесена ею сквозь всю жизнь, в 1940 году, за год до смерти, в своей автобиографии М.Цветаева написала: «Мать – сама лирическая стихия. Я у своей матери старшая дочь, но любимая – не я. Мною она гордится, вторую – любит. Ранняя обида на недостаточность любви». Своей условной любовью, игнорированием индивидуальности дочери, использованием ее в качестве своего нарциссического расширения, мать превратила Марину Цветаеву в такую же нарциссическую личность (косвенным подтверждением унаследованного нарциссизма Цветаевой является ее поведение с собственными детьми, по сути, практически полностью повторяющее поведение ее матери по отношению к ней). И может быть, именно нарциссическая травма породила склонность к депрессивному мировосприятию. Юлия Кристева в своей книге «Черное солнце: депрессия и меланхолия» называет депрессию «скрытым лицом нарциссизма», — это чувство отвергнутости, бесполезности и одиночества. Оценивая дочь в первую очередь по критерию ее соответствия «рыцарским» образцам поведения, почерпнутым в романтической литературе, мать привила М.Цветаевой нереально романтический взгляд на мир и тоску по «иной» ушедшей жизни.

Ранняя смерть матери не позволила Цветаевой, пройдя через «подростковый бунт», испровергнуть материнские и усвоить новые ценности, она навсегда оказалась в плену материнских.

Таким образом, сочетание «духа смерти» в доме Цветаевых; унаследованных от матери экзальтированно-романтических взглядов на мир и порожденной нарциссизмом, склонности к печальному мировосприятию объясняет с юности проявившийся интерес Цветаевой к смерти; желание разобраться, что это такое; романтизацию смерти; восприятие смерти других людей как романтической разлуки, а своей – как обретение покоя.

Мы можем предположить, что заложенная в характере Цветаевой склонность к самоубийству была столь велика, что если бы Цветаева не обладала поэтическим талантом, она с высокой долей вероятности покончила бы с собой еще в молодости. Очевидно, творчество явилось мощным каналом для сублимации сильного влечения Цветаевой к смерти. Косвенным подтверждением данной гипотезы являются два следующих факта:

1) По свидетельству сестры Цветаевой – Анастасии, в возрасте 17 лет Марина Цветаева предпринимала неудачную попытку покончить с собой, по крайней мере, намекала на это сестре;

2) За весь 1939 год Цветаева написала только 15 стихотворений, за весь 1940 – 6, за 1941 (она повесилась 31 августа) – 4 стихотворения, одно из которых четверостишье. (То есть, исчез канал сублимации, и это способствовало реализации влечения к смерти в непосредственном виде.)

— Детковская О.А. в соавторстве с Никитиной Юстиной
«Влечение к смерти в жизни и творчестве Марины Цветаевой»
// Вестник психоанализа, г. Санкт-Петербург, 2008; №1 – С.209-215.

Марина Цветаева. Последний день. История синего фартука… Часть вторая. Эссе.

Рейтинг работы: 116
Количество отзывов: 13
Количество сообщений: 14
Количество просмотров: 672
Добавили в избранное: 1
© 09.06.2018г. Лана Астрикова
Свидетельство о публикации: izba-2018-2292849

  • ««
  • «
  • 460
  • 461
  • 462
  • 463
  • 464
  • 465
  • 466
  • 467
  • 468
  • »
  • »»

я знаю это. Спасибо ВАм, спасибо за прочтение.

спасибо. Это для нас важно. Мы, потомки, должны знать правду.

Елена Талленика 15.06.2018 03:44:07
Отзыв: положительный
Татьяна Костандогло знакома мне по Стихире . Она отзывалась когда-то на мои прои . и я видела в обратной связи, какой резонанс на ее странице поднимает ее книга с расследованием . Книгу не читала. по причине простой ,но честной:Пока абсолютной правды не будет обнародовано- не хочу уходит в суть вопроса проторенными кем-то тропами. Версия сущестует,но все еще остается версией. Фартук — очень сильный аргумент за нее. это такая ОТМЕТИНА, мимо которой не пройдешь, не отмахнешься. Но холодность Мура на смерть матери — так же сильно против.
А Вы пишете потрясающе. С болезненной , яростной эмпатией.Это больше всего ценю в личности автора. Так хочется верить во все написанное Вами, Татьяной и другими, кто неравнодушен к жизни и творчеству величайшего Поэта , а что-то все равно останавливает. может быть потому что так близко мне самой — её :»не вынесла. «

Мариной Цветаевой заболеваешь раз и навсегда.
В Париже два года назад, когда в Русском литературном салоне я, в качестве лауреата конкурса Россия — Франция, участвовала в конференции и читала стихи , — мне посчастливилось прикоснуться к ней еще раз. опосредованно , но так обжигающе! Живущая там, наша бывшая сооотечественница, украинка по нацинальности, читала ее стихи. Она и выглядела, как Марина,и читала потрясающе! драматизм просто зашкаливал!
мне выпал жребий читать «своё» — после нее. я была практически в трансовом состоянии ..
впечатление было настолько сильным! убийственным. ТАК никто не читал Цветаеву ! а надо сказать, что в зале стоял еще и внушительных размеров её бюст.
мне понадобилось большое мужество не отказаться от чтения собственных стихов.
то потрясение я никогда не забуду. оно было практически мистическим.
когда мы потом беседовали с той актрисой, ( она служила в одном из Парижских театров) она сказала тоже самое мне,
что мой взгляд парализовал ее и ей было очень трудно читать , что она боялась моих глаз:»Почему Вы так смотрели? Вам не нравится Марина? Я плохо читала?»

Читать еще:  Дом там где мама стих

а я просто увидела ЕЁ — живую перед собой ..вот и все.
и еще. она сказала, что стихи Цветаевой — ее плаха. что она не может не быть ЕЮ. и боится что сойдет с ума и повторит ее уход.
что играть в любовь к ней нельзя. ею можно только стать. она была искренна. я это видела. и это меня остерегает от многих вещей связанных с Мариной.

спасибо за эссе. пронзительное.
с любовью

Стихи Цветаевой о смерти

Стихи Цветаевой о смерти – это игра и состязание, это отрицание ее как данности и одновременное любование ею. В одном стихотворении она предстает милой девочкой в голубых башмачках, в другом перевоплощается в образ тьмы, из которой ей приходится спасать своих дочерей. Цветаева пишет и о собственной смерти, например, в стихотворении «Прохожий», где просит вспоминать о ней легко и весело, позабыв об угрюмости и окружении могильных плит.

Лучшие произведения:

Самоубийство

Был вечер музыки и ласки,
Все в дачном садике цвело.
Ему в задумчивые глазки
Взглянула мама так светло!
Когда ж в пруду она исчезла
И успокоилась вода,
Он понял – жестом злого жезла
Ее колдун увлек туда.
Рыдала с дальней дачи флейта
В сияньи розовых лучей…
Он понял – прежде был он чей-то,
Теперь же нищий стал, ничей.
Он крикнул: «Мама!», вновь и снова,
Потом пробрался, как в бреду,
К постельке, не сказав ни слова
О том, что мамочка в пруду.
Хоть над подушкою икона,
Но страшно! – «Ах, вернись домой!»
…Он тихо плакал. Вдруг с балкона
Раздался голос: «Мальчик мой!»

В изящном узеньком конверте
Нашли ее «прости»: «Всегда
Любовь и грусть – сильнее смерти».
Сильнее смерти… Да, о да.

Ваши белые могилки рядом…

Ваши белые могилки рядом,
Ту же песнь поют колокола
Двум сердцам, которых жизнь была
В зимний день светло расцветшим садом.

Обо всем сказав другому взглядом,
Каждый ждал. Но вот из-за угла
Пронеслась смертельная стрела,
Роковым напитанная ядом.

Спите ж вы, чья жизнь богатым садом
В зимний день, средь снега, расцвела…
Ту же песнь вам шлют колокола,
Ваши белые могилки – рядом.

Weisser Hirsch, летo 1910

Идешь, на меня похожий…

Идешь, на меня похожий,
Глаза устремляя вниз.
Я их опускала – тоже!
Прохожий, остановись!

Прочти – слепоты куриной
И маков набрав букет –
Что звали меня Мариной
И сколько мне было лет.

Не думай, что здесь – могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!

И кровь приливала к коже,
И кудри мои вились…
Я тоже была, прохожий!
Прохожий, остановись!

Сорви себе стебель дикий
И ягоду ему вслед:
Кладбищенской земляники
Крупнее и слаще нет.

Но только не стой угрюмо,
Главу опустив на грудь.
Легко обо мне подумай,
Легко обо мне забудь.

Как луч тебя освещает!
Ты весь в золотой пыли…
– И пусть тебя не смущает
Мой голос из-под земли.

Коктебель, 3 мая 1913.

Он приблизился, крылатый…

Он приблизился, крылатый,
И сомкнулись веки над сияньем глаз.
Пламенная – умерла ты
В самый тусклый час.

Что искупит в этом мире
Эти две последних, медленных слезы?
Он задумался. – Четыре
Выбили часы.

Незамеченный он вышел,
Слово унося важнейшее из слов.
Но его никто не слышал –
Твой предсмертный зов!

Затерялся в море гула
Крик, тебе с душою разорвавший грудь.
Розовая, ты тонула
В утреннюю муть…

Уж сколько их упало в эту бездну…

Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.

Застынет все, что пело и боролось,
Сияло и рвалось:
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос

И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все – как будто бы под небом
И не было меня!

Изменчивой, как дети, в каждой мине
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой,

Виолончель и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…
– Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!

– К вам всем – что мне, ни в чем
не знавшей меры,
Чужие и свои?!
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:
За правду.

Веселись, душа, пей и ешь…

Веселись, душа, пей и ешь!
А настанет срок –
Положите меня промеж
Четырех дорог.

Там где вó поле, во пустом
Воронье да волк,
Становись надо мной крестом,
Раздорожный столб!

Не чуралася я в ночи
Окаянных мест.
Высоко надо мной торчи,
Безымянный крест.

Не один из вас, други, мной
Был и сыт и пьян.
С головою меня укрой,
Полевой бурьян!

Не запаливайте свечу
Во церковной мгле.
Вечной памяти не хочу
На родной земле.

Два цветка ко мне на грудь…

Два цветка ко мне на грудь
Положите мне для воздуху.
Пусть нарядной тронусь в путь, –
Заработала я отдых свой.

В год . . . . . . . . . . . . . . .
Было у меня две дочери, –
Так что мучилась с мукой
И за всем вставала в очередь.

Подойдет и поглядит
Смерть – усердная садовница.
Скажет – «Бог вознаградит, –
Не бесплодная смоковница!»

30 сентября 1918

Две руки, легко опущенные…

Две руки, легко опущенные
На младенческую голову!
Были – по одной на каждую –
Две головки мне дарованы.

Но обеими – зажатыми –
Яростными – как могла! –
Старшую у тьмы выхватывая –
Младшей не уберегла.

Две руки – ласкать – разглаживать
Нежные головки пышные.
Две руки – и вот одна из них
За ночь оказалась лишняя.

Светлая – на шейке тоненькой –
Одуванчик на стебле!
Мной еще совсем не понято,
Что дитя мое в земле.

Пасхальная неделя 1920

Знаю, умру на заре! На которой из двух…

Знаю, умру на заре! На которой из двух,
Вместе с которой из двух – не решить по заказу!
Ах, если б можно, чтоб дважды мой факел потух!
Чтоб на вечерней заре и на утренней сразу!

Пляшущим шагом прошла по земле! – Неба дочь!
С полным передником роз! – Ни ростка не наруша!
Знаю, умру на заре! – Ястребиную ночь
Бог не пошлет по мою лебединую душу!

Нежной рукой отведя нецелованный крест,
В щедрое небо рванусь за последним приветом.
Прóрезь зари – и ответной улыбки прорез…
Я и в предсмертной икоте останусь поэтом!

Москва, декабрь 1920

В сиром воздухе загробном…

В сиром воздухе загробном –
Перелетный рейс…
Сирой проволоки вздроги,
Повороты рельс…

Точно жизнь мою угнали
По стальной версте –
В сиром мóроке – две дали…
(Поклонись Москве!)

Точно жизнь мою убили.
Из последних жил
В сиром мóроке в две жилы
Истекает жизнь.

Депрессия Марины Цветаевой

Сегодня – день рождения гениальной поэтессы. В связи с этой датой всплывают вопросы: почему так трагически сложилась ее личная судьба? Кто способствовал ее гибели?
Что привело Марину Цветаеву к самоубийству в 49-тилетнем возрасте: тяжелая болезнь или психический надлом, связанный с арестом мужа, впоследствии расстрелянного и дочери, отправленной на восемь лет в лагеря? А может быть, в ее смерти неумышленно виноват ее друг Борис Пастернак, который не уговорил Марину остаться в Москве, но, напротив, упаковывая вещи, перевязал ее чемодан прочной веревкой, на которой она повесилась? Говорят, что он пошутил, будто веревка крепкая – «хоть вешайся». Потом он до конца жизни не мог простить себе этой глупой шутки.
Кстати, в 1943 году после смерти Марины он написал:
Что сделать мне тебе в угоду?
Дай как-нибудь об этом весть.
В молчанье твоего ухода
Упрек невысказанный есть.

Не исключено, что ее преждевременной смерти посодействовали сотрудники НКВД, которые шантажировали поэтессу буквально до последней минуты жизни. Или слепая любовь к сыну, который в 16-летнем, иначе говоря, в критическом, пубертатном возрасте стал упрекать ее за поспешный отъезд из Москвы, где у него появилось много дружков, в сердцах бросившего матери мрачные пророческие слова: «Ну, кого-нибудь из нас вынесут отсюда вперед ногами!» И она, его боготворившая, предпочла уйти из жизни сама, оставив предсмертную записку сыну: «Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але – если увидишь, что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик». Какая нелепая записка, адресованная подростку, который, кстати, даже не явился на похороны матери! В другой записке она умоляла окружающих довезти сына до Чистополя и не похоронить ее живой. В третьей записке, адресованной Николаю Асееву, она умоляла усыновить своего Мура (Георгия) и позаботиться о том, чтобы он учился. Текст этой записки свидетельствует о безнадежно расстроенной психике отчаявшейся поэтессы: «У меня в сумке 150 р. И если постараться распродать мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам, берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает.
А меня простите – не вынесла. МЦ.
Не оставляйте его никогда. Была бы без ума счастлива, если бы он жил у вас. Уедете – заберите с собой. Не бросайте». Комментарии, как говорится, излишни. Правда, Анна Ахматова пыталась оспорить факт глубокого душевного расстройства у Цветаевой: «Я знаю, существует легенда о том, что она покончила с собой, заболев душевно, в минуту депрессии. Не верьте этому. Ее убило время… Здоровы были мы – безумием было окружающее: аресты, расстрелы, подозрительность…» Увы, Ахматова, не будучи специалистом в психиатрии, пыталась неправомочно обобщать, не задумываясь о том, почему она, пережившая не меньше потерь и травли, все же выдержала горькие удары судьбы. Психика ее и многих других оказалась покрепче, чем у Цветаевой. Впрочем, это обстоятельство дает Марине шанс на снисхождение на Божьем суде. В 1943 году Борис Пастернак размышлял о посмертной судьбе Цветаевой:
Лицом повёрнутая к Богу,
Ты тянешься к Нему с земли,
Как в дни, когда тебе итога
Ещё на ней не подвели.

Все плохое вдруг сплелось в трагический узел в жизни Цветаевой: муж Сергей Эфрон, пожелавший вернуться из Парижа в Россию, стал сотрудничать со спецслужбами, которыми затем был ложно обвинен и расстрелян. Сестра и дочь Марины находились в заключении, отношения с сыном не ладились, работы и денег не было.

А ведь она воспитывалась в интеллигентной дворянской семье: отец – профессор-филолог, основатель Музея изобразительных искусств, мать – одаренная художница, музыкант, знавшая пять европейских языков. Впрочем, и сама Марина прекрасно знала основные европейские языки. Формальное православное богослужение оставило мрачный отпечаток в ее детских воспоминаниях: “Служба для меня – отпевание. Где священник – там гроб. Бог для меня – был страх. Бог – был чужой”.
В 1915 году она экспрессивно декларировала свое богоборчество:
Заповедей не блюла, не ходила к причастью.
Видно, пока надо мной не пропоют литию,
Буду грешить — как грешу — как грешила: со страстью!
Господом данными мне чувствами — всеми пятью!

В стихотворении «Напрасно глазом – как гвоздем» из цикла «Надгробие», посвященном памяти поэта Н. Гронского, погибшего в парижском метро в результате несчастного случая, Цветаева полемизирует с церковной традицией, отвергая бессмертие в памяти потомства, поскольку «жить остается часть моя большая», – как писал Державин.
Не ты – не ты – не ты – не ты.
Что бы ни пели нам попы,
Что смерть есть жизнь и жизнь есть смерть,
Бог – слишком Бог, червь – слишком червь.

Читать еще:  Вода как зеркало стихи

Юрий Лотман, анализируя этот поэтический текст, замечает, что автор полемизирует со всей русской традицией истолкования седьмого стиха из 21 Псалма: «Я червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе». Утверждение «попов» не уничтожает разделения жизни и смерти, а лишь меняет их местами, объясняя земную жизнь смертью, а смерть – подлинной жизнью. Но церковное представление о том, что «ты» был мертвым в жизни и только теперь стал истинно живым, отбрасывается («не ты») так же, как и обратное: «Ты был живым и стал мертвым».
Лотман подчеркивает, что с цветаевским максимализмом текст стихотворения провозглашает тождество полного сохранения внутреннего и уничтожения внешнего.
В 17 лет юная поэтесса восклицала:

Христос и Бог! Я жажду чуда
Теперь, сейчас, в начале дня!
О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь, как книга для меня.

Эту «Книгу жизни» надо заполнить духовно полезным содержанием, прежде чем Бог и только Бог закроет ее. В 28 лет она пишет прекрасные строки:
Целому морю – нужно всё небо,
Целому сердцу – нужен весь Бог.

Внучка священника, Марина Цветаева трепетно относилась к Библии, знала ее с детства. 19 ноября она написала Пастернаку: «У меня есть к вам просьба: подарите мне на Рождество Библию: немецкую, непременно готическим шрифтом, не большую, но и не карманную: естественную. И надпишите. Буду возить с собой всю жизнь!»
Правда, уже в 1913 году она моделирует и свою кончину:

Уж сколько их упало в бездну,
Разверстую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.

Смерть младшей дочери Ирины, породившая чувство неисполненного материнского долга, тревога за мужа, воевавшего в Белой армии, возбуждают в ее душе нежелание жить. Повествуя о поэте Андре Шенье, казненном в период Французской революции, она сожалеет:

Андрей Шенье взошел на эшафот,
А я живу, и это страшный грех!

Это было сказано в 1918 году – бурном, послереволюционном, связанном с гражданской войной, когда у молодой поэтессы появляются серьезные сомнения в ценности жизни. Когда она долгое время не получала известий о судьбе мужа с фронта, то стала планировать самоубийство в знак супружеской солидарности.
К сожалению, в дальнейшем в творчестве Марины Цветаевой доминируют суицидальные мотивы. Что этому способствовало? Неудачное замужество? Смерть поэта Рильке, с которым она мечтала вступить в брак? Демон самоубийства работает над ее душой и в драме «Федра» Цветаева, которой исполнилось 35 лет, навязчиво продолжает гнуть ту же линию:
На хорошем деревце повеситься не жаль!
Станьте, станьте древа вкруг,
Славьте, славьте Федрин сук.
Станьте, станьте древа под,
Славьте, славьте страшный плод!

Сатана извращает психику творческих личностей настолько, что они поэтизируют добровольный уход из жизни, на который никто из людей не имеет права.
«Если кто разорит храм, того покарает Бог, ибо храм Божий свят; а этот храм – вы» (1Кор. 3:17).
В 1910 году Валерий Брюсов в стихотворении «Демон самоубийства» вскрыл сатанинский механизм самоубийственного обольщения:

В ночном кафе, где электрический
Свет обличает и томит,
Он речью, дьявольски-логической
Вскрывает в жизни нашей стыд.

Он в вечер одинокий – вспомните, –
Когда глухие сны томят,
Как врач искусный в нашей комнате,
Нам подает в стакане яд.

Он в темный час, когда, как оводы,
Жужжат мечты про боль и ложь,
Нам шепчет роковые доводы
И в руку всовывает нож.

Не исключено, что тонкая организация натур поэтов Серебряного века в условиях жестокой действительности предрасполагала их к суицидам. Надежда Мандельштам жаловалась, что систематическая травля довела ее супруга Осипа Мандельштама до мании преследования, вследствие чего в Чердыни он выбросился из окна, сломав ногу. Константин Бальмонт, по свидетельству его жены, «в одном из приступов меланхолии тоже в 1890 году выбросился из окна своей комнаты на третьем этаже на мостовую, разбил голову, сломал ногу и руку, и больше года пролежал в больнице в больших страданиях». Вряд ли поэты сами хотели этого, в этих навязчивых действиях просматривается дьявольское подстрекательство.
Когда в Чистополе Цветаевой не удалось сразу устроиться на работу, она воскликнула: «Хоть головой в Каму!» Мысли о самоубийстве стали навещать ее постоянно. Она писала о самоубийствах Стаховича и Маяковского.

Духи зла в качестве своих жертв нередко избирают людей, обладающих творческими способностями. Они стараются настроить их на волну сотворчества с собой. Небезынтересны в этом аспекте высказывания русской поэтессы Марины Цветаевой. Почитательница Цветаевой — Ольга Колбасина-Чернова в 1923 году записала свои откровенные беседы с Мариной в Праге. Эмигрантки из России оказались соседками по квартире, которых сблизила поэзия. На кухне женщины готовили пищу и говорили о творчестве.
«Состояние творчества есть состояние наваждения. Что-то, кто-то в тебя вселяется. Твоя рука исполнитель — не тебя, а того, что через тебя хочет быть. Наитие стихий — это творчество поэта», — утверждала Марина Цветаева.
Творчество, таким образом, было «наитием стихии», под напором которой поэтесса творила, выражая волю этой стихии. Гений по её определению — высшая степень подверженности наитию.
По определению Цветаевой, «художественное творчество в иных случаях — атрофия совести. Все мои вещи стихийны, то есть грешны. »
Ольга Колбасина-Чернова в своих мемуарах заметила, что «этой стихией была гордыня, непревзойденная Маринина гордыня: она всем шла наперекор».
В творчестве Цветаевой со временем появляется завуалированная богоборческая, греховная направленность. Вполне возможно, что именно эта настроенность тоже привела поэтессу к самоубийству.
Жаль, конечно, что столь печально закончилась земная жизнь этой умной и талантливой женщины.

Воздействие злых сил на людей искусства нередко приводят их либо к гибели, либо к различным формам помешательства (как это случилось с Моцартом, Лермонтовым, Блоком, Брюсовым, Есениным, Врубелем, Ван Гогом, Сальвадором Дали и другими). Подобный вывод делает итальянский психиатр Ломброзо в его книге «Гениальность и помешательство». Помимо того, одаренные люди, как замечает Ломброзо, подвержены таким порокам, как болезненная гордыня, сексуальная распущенность, пьянство и наркомания. И еще он пишет: «Все, кому выпадало на долю редкое «счастье» жить в обществе гениальных людей, поражались их способности перетолковывать в дурную сторону каждый поступок окружающих, видеть всюду преследования и во всем находить повод к глубокой, бесконечной меланхолии».
Марина Цветаева незадолго до самоубийства с пафосом восклицала в цикле «Стихи к Чехии» весной 1939 года:
О, чёрная гора,
Затмившая весь свет!
Пора— пора — пора
Творцу вернуть билет.
Отказываюсь — быть.
В Бедламе нелюдей.
Отказываюсь — жить.
С волками площадей
Отказываюсь — выть.
Не надо мне ни дыр
Ушных, ни вещих глаз.
На Твой безумный мир
Ответ один — отказ!

В этих строчках звучат интонации отчаяния, гордости, и вызова Творцу. Бунт против Бога, выражается в словах: «Твой безумный мир». По мнению Цветаевой, Бог виноват в том, что люди творят зло, и мир стал безумным. Она, к сожалению, не смогла понять, что истинная свобода человека состоит в том, что люди по своей воле могут выбрать не только зло, но и противостать ему с помощью Божьей, и победить по своему собственному выбору. Но для этого нужна вера во Христа. «Кто побеждает мир, как не тот, кто верует, что Иисус есть Сын Божий? » (1Ин. 5:5) – говорит апостол Иоанн. Как важно не идти на поводу у врага рода человеческого, распознавать сценарии его искушений и отвергать их, не заниматься самопрограммированием негативного. И главное – не бунтовать против Бога, а сотрудничать с Ним, таким образом, противодействуя дьяволу, который стремится нас погубить. «Итак покоритесь Богу: противостаньте дьяволу, и убежит от вас» (Иак. 4:7). «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш дьявол ходит, как рыкающий лев, ища кого поглотить» (1 Пет. 5:7).

В депрессии Цветаева Марина,
В капкан заманутая духом зла,
Великие вершины покорила,
Но одолеть унынье не смогла.

Свирепо раны внутренние ныли,
Мешая сердцу видеть хорошо,
И тучи безысходного унынья
Нависли мрачно над ее душой.

Ее мозги, окутанные дымом,
Творцу кричали, протестуя: «Нет!»
Сознанье, одержимое гордыней,
Вернуло Господу на жизнь билет.

Представить горько, как облёкся в траур
Небесный мир – в виду ее тоски,
И как злорадно радовался дьявол,
Когда ее трещали позвонки.

Самоубийств кошмарные картины
Враг представляет нам, как героизм.
Герой же веры видит перспективы,
И в Боге черпает свой оптимизм!

Помоги нам Господь, несмотря на то, что «многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» (Деян. 14:22), не роптать на крестном пути, не сдаваться, но мужественно следовать за нашим Спасителем в направлении блаженной вечности, обретая благодать для благовременной помощи!

Марина Цветаева — в августе 1941 года: «Все кончено. Гитлер захватит Россию до самого Урала. О, как я его ненавижу!»

31 августа 2021 1:00

В 1930 году, после самоубийства Маяковского, Марина Цветаева написала стихотворение, посвященное одновременно ему и другому самоубийце, Сергею Есенину, с рефреном: «Негоже, Сережа! — Негоже, Володя!»

Как заметил Григорий Чхартишвили, «плохая примета для пишущего человека — осуждать собратьев-самоубийц. Такое ощущение, что нарушившие это табу обречены нести ту же кару». Через 11 лет после этого стихотворения и сама Цветаева покончила с собой.

Это случилось в Елабуге, городке на Каме, в котором тогда жило 15 тысяч человек. Цветаева с сыном Георгием (Муром) отправилась туда в эвакуацию. Душевное ее состояние было ужасным. Настолько, что в 1991 году руководство РПЦ сочло возможным совершить по ней панихиду (хотя обычно самоубийцам отказывают в любых посмертных церковных обрядах). Диакон Андрей Кураев, изучив обстоятельства последних дней ее жизни, сделал вывод, что условия ее жизни в Елабуге были скорее «доведением до самоубийства», что она наложила на себя руки в состоянии психической неуравновешенности, налицо было аффективное поведение. Он изложил эти соображения патриарху Алексию II, и тот «без подробных расспросов, взвешиваний, — его решение было сердечно-интуитивным» согласился на панихиду.

СТИХИЙНЫЕ ПОРЫВЫ

Цветаеву, конечно, трудно было назвать уравновешенным человеком. Даже по одним ее стихам легко предположить, что с юности она вела себя крайне своевольно и была полна, как потом писали биографы, «стихийных порывов». В семнадцать лет тайком от отца начала курить и пить (пристрастившись к рябиновой настойке, выбрасывала потом пустые бутылки прямо из окна, не задумываясь, что они могут упасть на прохожих). Периодически брила голову в надежде, что волосы потом начнут виться (женщины без волос и сейчас выглядят необычно, а уж в 1910-е годы…) Однажды дала брачное объявление в газету, указав свой адрес (дворнику потом приходилось выгонять женихов).

Впрочем, все это можно списать на подростковое баловство. Но близкие вспоминали, что еще в гимназии она показывала, как затянет на шее петлю, что однажды чуть ли не пыталась застрелиться прямо на спектакле «Орленок» с участием Сары Бернар (вроде бы револьвер дал осечку). Примерно тогда же она страстно влюбилась в «восторженного юношу», студента Владимира Нилендера — это была первая из бесчисленных ее влюбленностей. А в 1911 году, в 18 лет встретила «неправдоподобно красивого» семнадцатилетнего Сергея Эфрона, который, несмотря на все ее романы, до конца оставался главным мужчиной в ее жизни. Через считанные месяцы после знакомства они поженились, и целые тома сейчас посвящены их отношениям, которые принесли им много счастья и еще больше терзаний.

Эфрон в прошлом был белым офицером, сражался с большевиками, потом эмигрировал (Цветаева с дочерью Ариадной перебралась из советской России к нему в Европу), но в эмиграции все сильнее начал тосковать по родине, пусть даже большевистской. Тоска это постепенно привела к тому, что СССР начал занимать все его мысли. Он начал видеть в нем только хорошее, мечтать о том, чтобы новая власть его простила и приняла. И в итоге стал агентом ОГПУ, вербовавшим других эмигрантов.

Цветаева была против возвращения в Россию, но в 1937-м Эфрон просто бежал в СССР вместе с их дочерью Ариадной. С Мариной Ивановной в Париже оставался сын, который тоже рвался в Советский Союз. И в 1939 году они вернулись, что для Цветаевой стало началом конца.

«Я БЫ ЕЕ СКОВОРОДКОЙ ПО ГОЛОВЕ ОГРЕЛА!»

Семья воссоединилась, все жили на даче в Болшево. Она была вполне комфортабельной, но все-таки коммунальной, и Цветаевой, не привыкшей к условиям «общежития», там было тяжело. Да и жизнь остальных сделалась невыносима. Переводчик Дмитрий Сеземан, тогда 17-летний юноша, вспоминал: «Однажды мы сидели в большой общей комнате болшевской дачи. Вдруг из кухни выходит Марина, лицо серее обычного, искажено какой-то вселенской мукой. Направляется к маме, останавливается в двух шагах от нее и говорит осипшим от негодования голосом: «Нина, я всегда знала, что вы ко мне плохо относитесь, но я никогда не думала, что вы меня презираете!» — «Марина, что вы говорите, ну что еще случилось?» — «То есть как — что?! Вы взяли мою коробку с солью, а обратно поставили не на полку, как я привыкла, а на стол. Как вы могли. » Остальная часть вечера прошла в судорожных усилиях всех присутствовавших успокоить Марину, убедить, что ее и любят, и чтут».

Читать еще:  Как прекрасна земля и на ней человек стих

Между обитателями дачи происходили такие разговоры: «Да я на твоем месте эту Цветаеву давно бы сковородкой по голове огрела!» – «Нельзя, Цветаева – гений, ей все можно простить». И все это, конечно, выглядело бы забавным, если бы не было таким печальным, если бы не переживалось Цветаевой совершенно всерьез. Еще в 1935-м Цветаева писала Вере Буниной: «Есть, Вера, переутомление мозга. И я — кандидат». Ее называли «человеком без кожи», крайне обостренно переживающим все на свете. И она очень искренне писала в дневнике: «Обертон, унтертон всего – жуть».

Так что легко представить, что с ней случилось, когда произошла настоящая трагедия — арест Сергея и Ариадны. Сохранились ее письма Берии, где она просила за мужа, объясняла, что он всей душой предан СССР. Письма никакого эффекта не имели. Но саму Цветаеву в итоге не арестовали.

В дневниках она писала после этого: «Разворачиваю рану. Живое мясо». А в разговорах все чаще проскальзывала тема самоубийства. Подруге она сказала: «Если они придут за мной — повешусь». Сын в августе 1940-го, за год до того, как она наложила на себя руки, писал: «Мать живет в атмосфере самоубийства и все время говорит об этом самоубийстве… Мать, по-моему, сошла с ума. Я больше так не могу. Я живу действительно в атмосфере «все кончено».

Цветаева с сыном сначала переселились в коммуналку в Москве, потом с трудом нашла комнатку в дачном поселке Голицыно под Москвой, потом вернулись в столицу. Ей надо было зарабатывать на жизнь, и она не брезговала никакой литературной работой (не только переводами, но даже редактированием перевода калмыцкого эпоса «Джангар» на французский язык). И все равно получала гроши. Одна ее гостья вспоминала, как Марина Ивановна кормила ее обедом: «Суп – вода с грибами и крупой (жидкий-жидкий!). К супу пирожок, который она разрезала пополам: мне и себе».

Другому знакомому она говорила: «Мужа забрали, дочь забрали, меня все сторонятся. Я ничего не понимаю в том, что тут происходит, и меня никто не понимает. Когда я была там, у меня хоть в мечтах была родина. Когда я приехала, у меня и мечту отняли».

«БОИТСЯ БОМБЕЖКИ, ВСЕГО БОИТСЯ»

Она безумно любила сына, и это было связано с чудовищной тревогой, которая обострилась с началом войны: она боялась, что Мур на ней погибнет. (Так и вышло — его убили на фронте в 1944 году). «Мать по-глупому боится всего; боится, что меня куда-нибудь «мобилизуют», боится бомбежки, боится газов, всего боится» — писал Мур. Пока она старалась увезти его подальше из Москвы, и в августе 1941-го направилась в эвакуацию. Он туда ехать не хотел, перед отъездом ссорился с ней всю ночь. Вообще, их отношения становились все более невыносимыми: он откровенно хотел освободиться из-под ее опеки.

К этому прибавлялся мучительный страх, что немцы победят в войне. «Какой смысл продолжать жить? Все равно все кончено. Гитлер захватит Россию до самого Урала. О, как я его ненавижу!» Возникала и версия, что ей предлагали работать на НКВД, доносила на писателей, которые тоже были эвакуированы из столицы в Татарстан. Она соглашаться на это не хотела.

Лидия Чуковская вспоминала, как за несколько дней до самоубийства Цветаева говорила: «Когда я уезжала из Москвы, я ничего с собой не взяла. Понимала ясно, что моя жизнь окончена. »

31 августа хозяйка дома в Елабуге, где квартировала Цветаева, вернулась домой, открыла дверь… «Смотрю: стул стоит, вот такой стул, у двери самой в сенях, а глаза еще не подняла, а потом смотрю: ба! Так это неожиданно, так это я никогда не видала таких смертей, страшно было». Вскоре домой вернулся и Мур. Хозяйка сказала ему: «Гога, не ходите туда. Там мама ваша». — «А как же? А почему мне не ходить? Она жива?» — спросил Мур.

Через несколько дней он записал в дневнике: «Мать последние дни часто говорила о самоубийстве, прося ее «освободить». И кончила с собой. Оставила 3 письма: мне, Асееву и эвакуированным. Содержание письма ко мне: «Мурлыга! Прости меня. Но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это — уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик».

СЛОВО — ПОЭТУ

Уж сколько их упало в эту бездну,

Настанет день, когда и я исчезну

С поверхности земли.

Застынет всё, что пело и боролось,

Сияло и рвалось:

И зелень глаз моих, и нежный голос,

И будет жизнь с ее насущным хлебом,

С забывчивостью дня.

И будет всё – как будто бы под небом

Изменчивой, как дети, в каждой мине,

И так недолго злой,

Любившей час, когда дрова в камине

Виолончель и кавалькады в чаще,

И колокол в селе?

– Меня, такой живой и настоящей

На ласковой земле!

К вам всем – что мне, ни в чем не знавшей меры,

Я обращаюсь с требованьем веры

И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:

За правду да и нет,

За то, что мне так часто – слишком грустно

И только двадцать лет,

За то, что мне прямая неизбежность –

За всю мою безудержную нежность

И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий,

За правду, за игру?

– Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

Читайте также

Возрастная категория сайта 18 +

Сетевое издание (сайт) зарегистрировано Роскомнадзором, свидетельство Эл № ФС77-80505 от 15 марта 2021 г. Главный редактор — Сунгоркин Владимир Николаевич. Шеф-редактор сайта — Носова Олеся Вячеславовна.

Сообщения и комментарии читателей сайта размещаются без предварительного редактирования. Редакция оставляет за собой право удалить их с сайта или отредактировать, если указанные сообщения и комментарии являются злоупотреблением свободой массовой информации или нарушением иных требований закона.

АО «ИД «Комсомольская правда». ИНН: 7714037217 ОГРН: 1027739295781 127015, Москва, Новодмитровская д. 2Б, Тел. +7 (495) 777-02-82.

Марина Цветаева. Жизнь в стихах

Для российской литературы она стала настоящим феноменом, отдельной эпохой. Её стихи всегда звучали искренне — в них она была настоящей, писала о своих самых личных чувствах и переживаниях.

И каждое событие её жизни нашло отражение в гениальных стихах.

Рождение

Родилась Марина Цветаева в Москве, 26 сентября по старому стилю (8 октября по новому) 1892 года, в день празднования памяти Иоанна Богослова — одного из 12 апостолов.

День был субботний:

Детство

В семье Цветаевых, помимо будущей поэтессы, было двое детей — сестра Анастасия и сводный брат Андрей.

Он был синеглазый и рыжий,

(Как порох во время игры!)

Лукавый и ласковый. Мы же

Две маленьких русых сестры.

Смерть матери

В 1906 году, когда Марине было 14, умирает её мать. Девочка, оставшаяся на попечении отца вместе с сестрой и братом, тяжело переживает эту трагедию.

С ранних лет нам близок, кто печален,

Скучен смех и чужд домашний кров…

Наш корабль не в добрый миг отчален

И плывёт по воле всех ветров!

Всё бледней лазурный остров-детство,

Мы одни на палубе стоим.

Видно грусть оставила в наследство

Ты, о мама, девочкам своим!

Путешествия

В детстве Марина много путешествовала — мать болела чахоткой, поэтому при её жизни семья часто переезжала с места на место в поисках наиболее подходящего для Марии Александровны климата. Жило семейство в Италии, Швейцарии, Германии. А в 1909 году, уже после смерти матери, Марина, свободно владевшая немецким и французским, посетила Париж — там она прослушала курс лекций по старофранцузской литературе в университете Сорбонны.

Я здесь одна. К стволу каштана

Прильнуть так сладко голове!

И в сердце плачет стих Ростана,

Как там, в покинутой Москве.

Париж в ночи мне чужд и жалок,

Дороже сердцу прежний бред!

Иду домой, там грусть фиалок

И чей-то ласковый портрет.

Первый сборник

Спустя год, в 1910 году, 18-летняя Марина выпускает свой первый сборник — «Вечерний альбом». Книга, изданная на карманные деньги Цветаевой, вышла тиражом всего в 500 экземпляров и была посвящена памяти Марии Башкирцевой — французской художницы русского происхождения, умершей в 20 с небольшим лет от туберкулёза. Тем не менее сборник сразу отметили Максимилиан Волошин, Валерий Брюсов и Николай Гумилёв — как они писали, Цветаева здесь «вся на грани последних дней детства и первой юности».

Замужество

1912 год оказался для Цветаевой судьбоносным: в январе она вышла замуж за литератора Сергея Эфрона, а в сентябре у них рождается дочь Ариадна. Тогда же поэтесса выпускает и свой второй сборник, посвящённый мужу — «Волшебный фонарь».

Самовар отшумевший заглох;

Погружается дом в полутьму.

Мне счастья не надо, — ему

Отдай моё счастье, Бог!

Зимний сумрак касается роз

На обоях и ярких углей.

Пошли ему вечер светлей,

Теплее, чем мне, Христос!

Я сдержу и улыбку и вздох,

Я с проклятием рук не сожму,

Но только — дай счастье ему,

О, дай ему счастье, Бог!

Отношения с Софией Парнок

Спустя пару лет после замужества Марина Цветаева знакомится с Софией Парнок — тоже поэтессой и переводчицей. София после развода с мужем начала строить отношения только с женщинами, вот и с Цветаевой их соединили романтические чувства. Ради новой возлюбленной Марина даже бросила своего мужа, но в 1916 году, после расставания с Софией, снова возвращается к нему.

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? — Чья победа? —

Всё передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Годы гражданской войны

Цветаева переживает сложный период в жизни. Муж призван на службу и воюет в Добровольческой армии белых, а на Марину ложится забота о доме и о двух дочках — недавно она родила второго ребёнка.

Смерть младшей дочери

Положение очень плачевное, денег не хватает, и, чтобы спасти детей от голода, поэтесса решается на отчаянный шаг — отдаёт их в приют. Девочки там заболевают, и мать забирает Ариадну домой. Младшая дочь, Ирина, через какое-то время умирает в приюте.

Под рокот гражданских бурь,

Даю тебе имя — мир,

В наследье — лазурь.

Эмиграция

С 1922 года всё семейство — Цветаева, её муж и дочь — проживает за границей. Сергея Эфрона обвиняют в том, что он был завербован НКВД. В 1925 году рождается ещё один ребёнок — сын Георг. При этом средств к существованию становится всё меньше и меньше.

«Стихов я почти не пишу, и вот почему: я не могу ограничиться одним стихом — они у меня семьями, циклами, вроде воронки и даже водоворота, в который я попадаю, следовательно — и вопрос времени… А стихов моих, забывая, что я — поэт, нигде не берут, никто не берёт — ни строчки».

Возвращение на Родину и смерть

В 1939-м Цветаева возвращается в СССР. Муж, замешанный в политическом убийстве, приехал обратно ещё раньше. Вскоре арестовывают сначала Ариадну, а затем и Сергея Эфрона. В 1941 г. супруга поэтессы расстреливают, а дочь реабилитируют только в 1955 году.

Марина, вернувшись на родину, практически не пишет стихов, занимается переводами. Одна из последних записок поэтессы — просьба взять её посудомойкой в открывающуюся столовую Литфонда от 26 августа 1941 года.

Спустя несколько дней, 31 августа, Цветаева повесилась. Напоследок она оставила 3 письма, одно из которых было адресовано сыну.

«Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты, и объясни, что попала в тупик».

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector