0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Стих есть музыка чей вздох

Альфред Теннисон ✏ Вкушающие лотос

«Смелей! — воскликнул он. — Вон там, в туманной дали,
Причалим мы к земле». Чуть пенилась вода.
И в сумерки они к чужой стране пристали,
Где сумеречный час как будто был всегда.
В тревожно-чутких снах дышала гладь морская,
Вздымался круг луны над сумраком долин.
И точно бледный дым, поток, с высот сбегая,
Как будто замедлял свой путь, изнемогая,
И падал по скалам, и медлил меж; теснин.
О, тихий край ручьев! Как бледный дым, иные,
Скользили медленно по зелени лугов,
Иные падали сквозь тени кружевные,
Роняя дремлющий и пенистый покров.
Огнистая река струила волны в море
Из глубины страны; а между облаков
Три мертвые горы в серебряном уборе
Хранили след зари, и сосны на просторе
Виденьями росли среди немых снегов.
На Западе закат, навек завороженный,
Горя, не погасал; и сквозь провалы гор
Виднелась глубь страны, песками окаймленной,
Леса из пышных пальм сплеталися в узор,
Долины и луга в сверканьи бледной влаги,
Страна, где перемен как будто нет и нет.
И бледнолицые, как тени древней саги,
Толпой у корабля сошлися лотофаги, —
В их взорах трепетал вечерний скорбный свет.
Душистые плоды волшебного растенья
Они давали всем, как призраки глядя.
И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,
Как ропот волн стихал, далеко уходя;
Сердца, в сознаньи всех, как струны трепетали,
И если кто из нас друг с другом говорил,
Невнятные слова для слуха пропадали,
Как будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,
Как будто приходя из сумрака могил.
И каждый, хоть не спал, но был в дремоте странной,
Меж: солнцем и луной, на взморьи, у зыбей,
И каждый видел сон о родине туманной,
О детях, о жене, любви, — но всё скучней
Казался вид весла, всё больше тьмой объята
Казалась пена волн, впивающая свет,
И вот один сказал: «Нам больше нет возврата!»
И вдруг запели все: «Скитались мы когда-то.
Наш край родной далек! Для нас возврата нет!»

Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
Чем лепестки отцветших роз,
Нежнее, чем роса, когда она блистает,
Роняя слезы на утес;
Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
Когда за морем спит гроза,
Нежней, чем падают усталые ресницы
На утомленные глаза;
Есть музыка, чей вздох — как сладкая дремота,
Что сходит с неба в тихий час,
Есть мшистая постель, где крепко спит забота
И где никто не будит нас;
Там дышит гладь реки в согретом полумраке,
Цветы баюкает волна,
И с выступов глядя, к земле склонились маки
В объятьях нежащего сна.

Зачем душа болит, чужда отдохновенья,
Неразлучимая с тоской,
Меж: тем как для всего нисходит миг забвенья,
Всему даруется покой?
Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем,
Одни лишь мы — венец всего,
Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем
В терзаньи сердца своего?
И вечно и всегда трепещут наши крылья,
И нет скитаниям конца,
И дух целебных снов не сгонит тень усилья
С печально-бледного лица?
И чужды нам слова чуть слышного завета:
«В одном покое — торжество».
Зачем же только мы томимся без привета,
Одни лишь мы — венец всего?

Вон там, в глуши лесной, на ветку ветер дышит,
Из почки вышел нежный лист,
И ветер, проносясь, едва его колышет,
И он прозрачен и душист.
Под солнцем он горит игрою позолоты,
Росой мерцает под луной,
Желтеет, падает, не ведая заботы,
И спит, объятый тишиной.
Вон там, согрет огнем любви, тепла и света,
Растет медовый сочный плод,
Созреет — и с концом зиждительного лета
На землю мирно упадет.
Всему есть мера дней: взлелеянный весною,
Цветок не ведает труда,
Он вянет, он цветет, с землей своей родною
Не разлучаясь никогда.

Враждебен небосвод, холодный, темно-синий,
Над темно-синею волной,
И смерть — предел всего, и мы идем пустыней,
Живя тревогою земной.
Что может длиться здесь? Едва пройдет мгновенье —
Умолкнут бледные уста.
Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
Земля для нас навек пуста.
Мы лишены всего. Нам ничего не надо,
Всё тонет в сумрачном Былом.
Оставьте нас одних. Какая нам отрада —
Вести борьбу с упорным злом?
Что нужды восходить в стремленьи бесконечном
По восходящей в высь волне?
Всё дышит, чтоб иметь удел в покое вечном,
Всё умирает в тишине.
Всё падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
Как чуть плеснувшая волна.
О, дайте нам покой, хоть черный, хоть могильный,
О, дайте смерти или сна.

Глаза полузакрыв, как сладко слушать шепот
Едва звенящего ручья
И в вечном полусне внимать невнятный ропот
Изжитой сказки бытия.
И грезить, и дремать, и грезить в неге сонной,
Как тот янтарный мягкий свет,
Что медлит в высоте над миррой благовонной
Как будто много-много лет.
Отдавшись ласковой и сладостной печали,
Вкушая лотос день за днем,
Следить, как ластится волна в лазурной дали,
Курчавясь пеной и огнем.
И видеть в памяти утраченные лица,
Как сон, как образ неживой, —
Навек поблекшие, как стертая гробница,
Полузаросшая травой.

Нам память дорога о нашей брачной жизни,
О нежной ласке наших ясен;
Но всё меняется — и наш очаг в отчизне
Холодным прахом занесен.
Там есть наследники; и наши взоры странны;
Мы потревожили бы всех,
Как привидения, мы не были б желанны
Среди пиров, где дышит смех.
Быть может, мы едва живем в мечте народа,
И вся Троянская война,
Все громкие дела — теперь лишь гимн рапсода,
Времен ушедших старина.
Там смута может быть; но если безрассудно
Забыл народ завет веков,
Пусть будет то, что есть: умилостивить трудно
Всегда взыскательных богов.
Другая смута есть, что хуже смерти черной, —
Тоска пред новою борьбой,
До старости седой — борьбу и труд упорный
Везде встречать перед собой, —
Мучение для тех, в чьих помыслах туманно,
Кто видел вечную беду,
Чей взор полуослеп, взирая неустанно
На путеводную звезду.

Но здесь, где амарант и моли пышным цветом
Везде раскинулись кругом,
Где дышат небеса лазурью и приветом
И веют легким ветерком,
Где искристый поток напевом колыбельным
Звенит, с пурпурных гор скользя, —
Как сладко здесь вкушать в покое беспредельном
Восторг, что выразить нельзя.
Как нежны голоса, зовущие оттуда,
Где шлет скала привет скале,
Как нежен цвет воды с окраской изумруда,
Как мягко льнет акант к земле,
Как сладко здесь дремать, покоясь под сосною,
И видеть, как простор морей
Уходит без конца широкой пеленою,
Играя светом янтарей.

Здесь лотос чуть дрожит при каждом повороте,
Здесь лотос блещет меж; камней,
И ветер целый день в пленительной дремоте
Поет неясней и всё неясней.
И впадины пещер, и сонные долины
Покрыты пылью золотой.
О, долго плыли мы, и волны-исполины
Грозили каждый миг бедой, —
Мы ведали труды, опасности, измену,
Когда средь стонущих громад
Чудовища морей выбрасывали пену,
Как многошумный водопад.
Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,
Пребыть в прозрачной полумгле,
Покоясь на холмах, — бесстрастные, как боги, —
Без темной думы о земле.
Там где-то далеко под ними свищут стрелы,
Пред ними — нектар золотой,
Вкруг них везде горят лучистые пределы
И тучки рдеют чередой.
С высот они глядят и видят возмущенье,
Толпу в мучительной борьбе,
Пожары городов, чуму, землетрясенье
И руки, сжатые в мольбе.
Но в песне горестной им слышен строй напева —
Иной, что горести лишен,
Как сказка, полная рыдания и гнева,
Но только сказка, только сон.
Людьми воспетые, они с высот взирают,
Как люди бьются на земле,
Как жатву скудную с полей они сбирают
И после — тонут в смертной мгле.
Иные, говорят, для горечи бессменной
Нисходят в грозный черный ад,
Иные держат путь в Элизиум — блаженный —
И там на златооках спят.
О, лучше, лучше спать, чем плыть во тьме безбрежной,
И снова плыть для новых бед.
Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной —
Пред нами странствий больше нет.

Перевод Константин Бальмонт

Оцените, пожалуйста, это стихотворение.
Помогите другим читателям найти лучшие произведения.

Альфред Теннисон — Вкушающие лотос: Стих

«Смелей! — воскликнул он. — Вон там, в туманной дали,
Причалим мы к земле». Чуть пенилась вода.
И в сумерки они к чужой стране пристали,
Где сумеречный час как будто был всегда.
В тревожно-чутких снах дышала гладь морская,
Вздымался круг луны над сумраком долин.
И точно бледный дым, поток, с высот сбегая,
Как будто замедлял свой путь, изнемогая,
И падал по скалам, и медлил меж; теснин.
О, тихий край ручьев! Как бледный дым, иные,
Скользили медленно по зелени лугов,
Иные падали сквозь тени кружевные,
Роняя дремлющий и пенистый покров.
Огнистая река струила волны в море
Из глубины страны; а между облаков
Три мертвые горы в серебряном уборе
Хранили след зари, и сосны на просторе
Виденьями росли среди немых снегов.
На Западе закат, навек завороженный,
Горя, не погасал; и сквозь провалы гор
Виднелась глубь страны, песками окаймленной,
Леса из пышных пальм сплеталися в узор,
Долины и луга в сверканьи бледной влаги,
Страна, где перемен как будто нет и нет.
И бледнолицые, как тени древней саги,
Толпой у корабля сошлися лотофаги, —
В их взорах трепетал вечерний скорбный свет.
Душистые плоды волшебного растенья
Они давали всем, как призраки глядя.
И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,
Как ропот волн стихал, далеко уходя;
Сердца, в сознаньи всех, как струны трепетали,
И если кто из нас друг с другом говорил,
Невнятные слова для слуха пропадали,
Как будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,
Как будто приходя из сумрака могил.
И каждый, хоть не спал, но был в дремоте странной,
Меж: солнцем и луной, на взморьи, у зыбей,
И каждый видел сон о родине туманной,
О детях, о жене, любви, — но всё скучней
Казался вид весла, всё больше тьмой объята
Казалась пена волн, впивающая свет,
И вот один сказал: «Нам больше нет возврата!»
И вдруг запели все: «Скитались мы когда-то.
Наш край родной далек! Для нас возврата нет!»

Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
Чем лепестки отцветших роз,
Нежнее, чем роса, когда она блистает,
Роняя слезы на утес;
Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
Когда за морем спит гроза,
Нежней, чем падают усталые ресницы
На утомленные глаза;
Есть музыка, чей вздох — как сладкая дремота,
Что сходит с неба в тихий час,
Есть мшистая постель, где крепко спит забота
И где никто не будит нас;
Там дышит гладь реки в согретом полумраке,
Цветы баюкает волна,
И с выступов глядя, к земле склонились маки
В объятьях нежащего сна.

Зачем душа болит, чужда отдохновенья,
Неразлучимая с тоской,
Меж: тем как для всего нисходит миг забвенья,
Всему даруется покой?
Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем,
Одни лишь мы — венец всего,
Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем
В терзаньи сердца своего?
И вечно и всегда трепещут наши крылья,
И нет скитаниям конца,
И дух целебных снов не сгонит тень усилья
С печально-бледного лица?
И чужды нам слова чуть слышного завета:
«В одном покое — торжество».
Зачем же только мы томимся без привета,
Одни лишь мы — венец всего?

Вон там, в глуши лесной, на ветку ветер дышит,
Из почки вышел нежный лист,
И ветер, проносясь, едва его колышет,
И он прозрачен и душист.
Под солнцем он горит игрою позолоты,
Росой мерцает под луной,
Желтеет, падает, не ведая заботы,
И спит, объятый тишиной.
Вон там, согрет огнем любви, тепла и света,
Растет медовый сочный плод,
Созреет — и с концом зиждительного лета
На землю мирно упадет.
Всему есть мера дней: взлелеянный весною,
Цветок не ведает труда,
Он вянет, он цветет, с землей своей родною
Не разлучаясь никогда.

Враждебен небосвод, холодный, темно-синий,
Над темно-синею волной,
И смерть — предел всего, и мы идем пустыней,
Живя тревогою земной.
Что может длиться здесь? Едва пройдет мгновенье —
Умолкнут бледные уста.
Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
Земля для нас навек пуста.
Мы лишены всего. Нам ничего не надо,
Всё тонет в сумрачном Былом.
Оставьте нас одних. Какая нам отрада —
Вести борьбу с упорным злом?
Что нужды восходить в стремленьи бесконечном
По восходящей в высь волне?
Всё дышит, чтоб иметь удел в покое вечном,
Всё умирает в тишине.
Всё падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
Как чуть плеснувшая волна.
О, дайте нам покой, хоть черный, хоть могильный,
О, дайте смерти или сна.

Глаза полузакрыв, как сладко слушать шепот
Едва звенящего ручья
И в вечном полусне внимать невнятный ропот
Изжитой сказки бытия.
И грезить, и дремать, и грезить в неге сонной,
Как тот янтарный мягкий свет,
Что медлит в высоте над миррой благовонной
Как будто много-много лет.
Отдавшись ласковой и сладостной печали,
Вкушая лотос день за днем,
Следить, как ластится волна в лазурной дали,
Курчавясь пеной и огнем.
И видеть в памяти утраченные лица,
Как сон, как образ неживой, —
Навек поблекшие, как стертая гробница,
Полузаросшая травой.

Нам память дорога о нашей брачной жизни,
О нежной ласке наших ясен;
Но всё меняется — и наш очаг в отчизне
Холодным прахом занесен.
Там есть наследники; и наши взоры странны;
Мы потревожили бы всех,
Как привидения, мы не были б желанны
Среди пиров, где дышит смех.
Быть может, мы едва живем в мечте народа,
И вся Троянская война,
Все громкие дела — теперь лишь гимн рапсода,
Времен ушедших старина.
Там смута может быть; но если безрассудно
Забыл народ завет веков,
Пусть будет то, что есть: умилостивить трудно
Всегда взыскательных богов.
Другая смута есть, что хуже смерти черной, —
Тоска пред новою борьбой,
До старости седой — борьбу и труд упорный
Везде встречать перед собой, —
Мучение для тех, в чьих помыслах туманно,
Кто видел вечную беду,
Чей взор полуослеп, взирая неустанно
На путеводную звезду.

Читать еще:  Чем наполняют мою душу стихи есенина

Но здесь, где амарант и моли пышным цветом
Везде раскинулись кругом,
Где дышат небеса лазурью и приветом
И веют легким ветерком,
Где искристый поток напевом колыбельным
Звенит, с пурпурных гор скользя, —
Как сладко здесь вкушать в покое беспредельном
Восторг, что выразить нельзя.
Как нежны голоса, зовущие оттуда,
Где шлет скала привет скале,
Как нежен цвет воды с окраской изумруда,
Как мягко льнет акант к земле,
Как сладко здесь дремать, покоясь под сосною,
И видеть, как простор морей
Уходит без конца широкой пеленою,
Играя светом янтарей.

Здесь лотос чуть дрожит при каждом повороте,
Здесь лотос блещет меж; камней,
И ветер целый день в пленительной дремоте
Поет неясней и всё неясней.
И впадины пещер, и сонные долины
Покрыты пылью золотой.
О, долго плыли мы, и волны-исполины
Грозили каждый миг бедой, —
Мы ведали труды, опасности, измену,
Когда средь стонущих громад
Чудовища морей выбрасывали пену,
Как многошумный водопад.
Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,
Пребыть в прозрачной полумгле,
Покоясь на холмах, — бесстрастные, как боги, —
Без темной думы о земле.
Там где-то далеко под ними свищут стрелы,
Пред ними — нектар золотой,
Вкруг них везде горят лучистые пределы
И тучки рдеют чередой.
С высот они глядят и видят возмущенье,
Толпу в мучительной борьбе,
Пожары городов, чуму, землетрясенье
И руки, сжатые в мольбе.
Но в песне горестной им слышен строй напева —
Иной, что горести лишен,
Как сказка, полная рыдания и гнева,
Но только сказка, только сон.
Людьми воспетые, они с высот взирают,
Как люди бьются на земле,
Как жатву скудную с полей они сбирают
И после — тонут в смертной мгле.
Иные, говорят, для горечи бессменной
Нисходят в грозный черный ад,
Иные держат путь в Элизиум — блаженный —
И там на златооках спят.
О, лучше, лучше спать, чем плыть во тьме безбрежной,
И снова плыть для новых бед.
Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной —
Пред нами странствий больше нет.

Теннисон Альфред — ВКУШАЮЩИЕ ЛОТОС

Теннисон Альфред

ВКУШАЮЩИЕ ЛОТОС

«Смелей! — воскликнул он. — Вон там, в туманной дали,
Причалим мы к земле». Чуть пенилась вода.
И в сумерки они к чужой стране пристали,
Где сумеречный час как будто был всегда.
В тревожно-чутких снах дышала гладь морская,
Вздымался круг луны над сумраком долин.
И точно бледный дым, поток, с высот сбегая,
Как будто замедлял свой путь, изнемогая,
И падал по скалам, и медлил меж; теснин.

О, тихий край ручьев! Как бледный дым, иные,
Скользили медленно по зелени лугов,
Иные падали сквозь тени кружевные,
Роняя дремлющий и пенистый покров.
Огнистая река струила волны в море
Из глубины страны; а между облаков
Три мертвые горы в серебряном уборе
Хранили след зари, и сосны на просторе
Виденьями росли среди немых снегов.

На Западе закат, навек завороженный,
Горя, не погасал; и сквозь провалы гор
Виднелась глубь страны, песками окаймленной,
Леса из пышных пальм сплеталися в узор,
Долины и луга в сверканьи бледной влаги,
Страна, где перемен как будто нет и нет.
И бледнолицые, как тени древней саги,
Толпой у корабля сошлися лотофаги, —
В их взорах трепетал вечерний скорбный свет.

Душистые плоды волшебного растенья
Они давали всем, как призраки глядя.
И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,
Как ропот волн стихал, далеко уходя;
Сердца, в сознаньи всех, как струны трепетали,
И если кто из нас друг с другом говорил,
Невнятные слова для слуха пропадали,
Как будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,
Как будто приходя из сумрака могил.

И каждый, хоть не спал, но был в дремоте странной,
Меж: солнцем и луной, на взморьи, у зыбей,
И каждый видел сон о родине туманной,
О детях, о жене, любви, — но всё скучней
Казался вид весла, всё больше тьмой объята
Казалась пена волн, впивающая свет,
И вот один сказал: «Нам больше нет возврата!»
И вдруг запели все: «Скитались мы когда-то.
Наш край родной далек! Для нас возврата нет!»

Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
Чем лепестки отцветших роз,
Нежнее, чем роса, когда она блистает,
Роняя слезы на утес;
Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
Когда за морем спит гроза,
Нежней, чем падают усталые ресницы
На утомленные глаза;
Есть музыка, чей вздох — как сладкая дремота,
Что сходит с неба в тихий час,
Есть мшистая постель, где крепко спит забота
И где никто не будит нас;
Там дышит гладь реки в согретом полумраке,
Цветы баюкает волна,
И с выступов глядя, к земле склонились маки
В объятьях нежащего сна.

Зачем душа болит, чужда отдохновенья,
Неразлучимая с тоской,
Меж: тем как для всего нисходит миг забвенья,
Всему даруется покой?
Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем,
Одни лишь мы — венец всего,
Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем
В терзаньи сердца своего?
И вечно и всегда трепещут наши крылья,
И нет скитаниям конца,
И дух целебных снов не сгонит тень усилья
С печально-бледного лица?
И чужды нам слова чуть слышного завета:
«В одном покое — торжество».
Зачем же только мы томимся без привета,
Одни лишь мы — венец всего?

Вон там, в глуши лесной, на ветку ветер дышит,
Из почки вышел нежный лист,
И ветер, проносясь, едва его колышет,
И он прозрачен и душист.
Под солнцем он горит игрою позолоты,
Росой мерцает под луной,
Желтеет, падает, не ведая заботы,
И спит, объятый тишиной.
Вон там, согрет огнем любви, тепла и света,
Растет медовый сочный плод,
Созреет — и с концом зиждительного лета
На землю мирно упадет.
Всему есть мера дней: взлелеянный весною,
Цветок не ведает труда,
Он вянет, он цветет, с землей своей родною
Не разлучаясь никогда.

Враждебен небосвод, холодный, темно-синий,
Над темно-синею волной,
И смерть — предел всего, и мы идем пустыней,
Живя тревогою земной.
Что может длиться здесь? Едва пройдет мгновенье —
Умолкнут бледные уста.
Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
Земля для нас навек пуста.
Мы лишены всего. Нам ничего не надо,
Всё тонет в сумрачном Былом.
Оставьте нас одних. Какая нам отрада —
Вести борьбу с упорным злом?
Что нужды восходить в стремленьи бесконечном
По восходящей в высь волне?
Всё дышит, чтоб иметь удел в покое вечном,
Всё умирает в тишине.
Всё падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
Как чуть плеснувшая волна.
О, дайте нам покой, хоть черный, хоть могильный,
О, дайте смерти или сна.

Глаза полузакрыв, как сладко слушать шепот
Едва звенящего ручья
И в вечном полусне внимать невнятный ропот
Изжитой сказки бытия.
И грезить, и дремать, и грезить в неге сонной,
Как тот янтарный мягкий свет,
Что медлит в высоте над миррой благовонной
Как будто много-много лет.
Отдавшись ласковой и сладостной печали,
Вкушая лотос день за днем,
Следить, как ластится волна в лазурной дали,
Курчавясь пеной и огнем.
И видеть в памяти утраченные лица,
Как сон, как образ неживой, —
Навек поблекшие, как стертая гробница,
Полузаросшая травой.

Нам память дорога о нашей брачной жизни,
О нежной ласке наших ясен;
Но всё меняется — и наш очаг в отчизне
Холодным прахом занесен.
Там есть наследники; и наши взоры странны;
Мы потревожили бы всех,
Как привидения, мы не были б желанны
Среди пиров, где дышит смех.
Быть может, мы едва живем в мечте народа,
И вся Троянская война,
Все громкие дела — теперь лишь гимн рапсода,
Времен ушедших старина.
Там смута может быть; но если безрассудно
Забыл народ завет веков,
Пусть будет то, что есть: умилостивить трудно
Всегда взыскательных богов.
Другая смута есть, что хуже смерти черной, —
Тоска пред новою борьбой,
До старости седой — борьбу и труд упорный
Везде встречать перед собой, —
Мучение для тех, в чьих помыслах туманно,
Кто видел вечную беду,
Чей взор полуослеп, взирая неустанно
На путеводную звезду.

Но здесь, где амарант и моли пышным цветом
Везде раскинулись кругом,
Где дышат небеса лазурью и приветом
И веют легким ветерком,
Где искристый поток напевом колыбельным
Звенит, с пурпурных гор скользя, —
Как сладко здесь вкушать в покое беспредельном
Восторг, что выразить нельзя.
Как нежны голоса, зовущие оттуда,
Где шлет скала привет скале,
Как нежен цвет воды с окраской изумруда,
Как мягко льнет акант к земле,
Как сладко здесь дремать, покоясь под сосною,
И видеть, как простор морей
Уходит без конца широкой пеленою,
Играя светом янтарей.

Здесь лотос чуть дрожит при каждом повороте,
Здесь лотос блещет меж; камней,
И ветер целый день в пленительной дремоте
Поет неясней и всё неясней.
И впадины пещер, и сонные долины
Покрыты пылью золотой.
О, долго плыли мы, и волны-исполины
Грозили каждый миг бедой, —
Мы ведали труды, опасности, измену,
Когда средь стонущих громад
Чудовища морей выбрасывали пену,
Как многошумный водопад.
Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,
Пребыть в прозрачной полумгле,
Покоясь на холмах, — бесстрастные, как боги, —
Без темной думы о земле.
Там где-то далеко под ними свищут стрелы,
Пред ними — нектар золотой,
Вкруг них везде горят лучистые пределы
И тучки рдеют чередой.
С высот они глядят и видят возмущенье,
Толпу в мучительной борьбе,
Пожары городов, чуму, землетрясенье
И руки, сжатые в мольбе.
Но в песне горестной им слышен строй напева —
Иной, что горести лишен,
Как сказка, полная рыдания и гнева,
Но только сказка, только сон.
Людьми воспетые, они с высот взирают,
Как люди бьются на земле,
Как жатву скудную с полей они сбирают
И после — тонут в смертной мгле.
Иные, говорят, для горечи бессменной
Нисходят в грозный черный ад,
Иные держат путь в Элизиум -блаженный —
И там на златооках спят.
О, лучше, лучше спать, чем плыть во тьме безбрежной,
И снова плыть для новых бед.
Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной —
Пред нами странствий больше нет.

Бальмонт К. Избранное: Стихотворения. Переводы. Статьи, М.: Правда, 1990.

Вкушающие лотос (Теннисон; Бальмонт)

Вкушающие лотос
автор Альфред Теннисон (1809—1892) , пер. Константин Дмитриевич Бальмонт (1867—1942)
Оригинал: англ. The Lotos-Eaters . — Перевод созд.: 1833, пер. 1897. Источник: К. Д. Бальмонт. Из Мировой Поэзии — Берлин: Изд. Слово, 1921. — С. 132—139.

Вкушающие лотос

«Смелей!» воскликнул он. «Вон там, в туманной дали,
Причалим мы к земле». Чуть пенилась вода.
И в сумерки они к чужой стране пристали,
Где сумеречный час как будто был всегда.
5 В тревожно-чутких снах дышала гладь морская,
Вздымался круг луны над сумраком долин.
И точно бледный дым, поток, с высот сбегая,
Как будто замедлял свой путь, изнемогая,
И падал по скалам, и медлил меж теснин.

  • 10 О, тихий край ручьёв! Как бледный дым, иные
    Скользили медленно по зелени лугов,
    Иные падали сквозь тени кружевные,
    Роняя дремлющий и пенистый покров.
    Огнистая река струила волны в море
  • 15 Из глубины страны; а между облаков,
    Три мёртвые горы, в серебряном уборе,
    Хранили след зари, и сосны на просторе
    Виденьями росли, среди немых снегов.

    На Западе Закат, навек заворожённый,

  • 20 Горя, не погасал; и сквозь провалы гор
    Виднелась глубь страны, песками окаймлённой,
    Леса из пышных пальм сплеталися в узор,
    Долины и луга, в сверканьи бледной влаги,
    Страна, где перемен как будто нет и нет.
  • 25 И, бледнолицые, как тени древней саги,
    Толпой у корабля сошлися Лотофаги [1] ,
    В их взорах трепетал вечерний скорбный свет.

    Душистые плоды волшебного растенья
    Они давали всем, как призраки глядя,

  • 30 И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,
    Как ропот волн стихал, далёко уходя;
    Сердца, в сознании всех, как струны трепетали,
    И, если кто из нас друг с другом говорил,
    Невнятные слова для слуха пропадали,
  • 35 Как будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,
    Как будто приходя из сумрака могил.

    И каждый, хоть не спал, но был в дремоте странной,
    Меж солнцем и луной, на взморье, у зыбей,
    И каждый видел сон о Родине туманной,

  • 40 О детях, о жене, любви, — но всё скучней
    Казался вид весла, всё большей тьмой объята
    Казалась пена волн, впивающая свет,
    И вот один сказал: «Нам больше нет возврата!»
    И вдруг запели все: «Скитались мы когда-то.
  • 45 Наш край родной далёк! Для нас возврата нет!»

    Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
    ‎ Чем лепестки отцветших роз,
    Нежнее, чем роса, когда она блистает,
    ‎ Роняя слёзы на утёс;

  • 5 Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
    ‎ Когда за морем спит гроза,
    Нежней, чем падают усталые ресницы
    ‎ На утомлённые глаза;
    Есть музыка, чей вздох как сладкая дремота,
  • 10 ‎ Что сходит с неба в тихий час,
    Есть мшистая постель, где крепко спит забота
    ‎ И где никто не будит нас;
    Там дышит гладь реки в согретом полумраке,
    ‎ Цветы баюкает волна,
  • 15 И с выступов глядя, к земле склонились маки,
    ‎ В объятьях нежащего сна.

    Зачем душа болит, чужда отдохновенья,
    ‎ Неразлучимая с тоской,
    Меж тем как для всего нисходит миг забвенья,
    ‎ Всему даруется покой?

  • 5 Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем,
    ‎ Одни лишь мы, венец всего,
    Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем,
    ‎ В терзаньи сердца своего?
    И вечно и всегда трепещут наши крылья,
  • 10 ‎ И нет скитаниям конца,
    И дух целебных снов не сгонит тень усилья
    ‎ С печально-бледного лица?
    И чужды нам слова чуть слышного завета: —
    ‎ «В одном покое торжество».
  • 15 Зачем же только мы томимся без привета,
    ‎ Одни лишь мы, венец всего?

    Читать еще:  Почему стихотворение о любви ахматова называет стихами о петербурге

    Вон там, в глуши лесной, на ветку ветер дышит,
    ‎ Из почки вышел нежный лист,
    И ветер, проносясь, едва его колышет,
    ‎ И он прозрачен и душист.

  • 5 Под солнцем он горит игрою позолоты,
    ‎ Росой мерцает под луной,
    Желтеет, падает, не ведая заботы,
    ‎ И спит, объятый тишиной.
    Вон там, согрет огнём любви, тепла и света,
  • 10 ‎ Растёт медовый сочный плод,
    Созреет, и с концом зиждительного лета
    ‎ На землю мирно упадёт.
    Всему есть мера дней; взлелеянный весною,
    ‎ Цветок не ведает труда,
  • 15 Он вянет, он цветёт, с землёй своей родною
    ‎ Не разлучаясь никогда.

    Враждебен небосвод, холодный, тёмно-синий,
    ‎ Над тёмно-синею волной,
    И смерть предел всего, и мы идём пустыней,
    ‎ Живя тревогою земной.

  • 5 Что может длиться здесь? Едва пройдёт мгновенье,
    ‎ Умолкнут бледные уста.
    Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
    ‎ Земля для нас навек пуста.
    Мы лишены всего. — Нам ничего не надо.
  • 10 ‎ Всё тонет в сумрачном Былом.
    Оставьте нас одних. Какая нам отрада —
    ‎ Вести борьбу с упорным злом?
    Что нужды восходить, в стремленьи бесконечном,
    ‎ По восходящей ввысь волне?
  • 15 Всё дышит, чтоб иметь удел в покое вечном,
    ‎ Всё умирает в тишине.
    Всё падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
    ‎ Как чуть плеснувшая волна.
    О, дайте нам покой, хоть чёрный, хоть могильный,
  • 20 ‎ О, дайте смерти или сна.

    Глаза полузакрыв, как сладко слушать шёпот
    ‎ Едва звенящего ручья,
    И в вечном полусне внимать невнятный ропот
    ‎ Изжитой сказки бытия.

  • 5 И грезить, и дремать, и грезить в неге сонной,
    ‎ Как тот янтарный мягкий свет,
    Что медлит в высоте над миррой благовонной
    ‎ Как будто много-много лет.
    Отдавшись ласковой и сладостной печали,
  • 10 ‎ Вкушая Лотос день за днём,
    Следить, как ластится волна в лазурной дали,
    ‎ Курчавясь пеной и огнём.
    И видеть в памяти утраченные лица,
    ‎ Как сон, как образ неживой,
  • 15 Навек поблёкшие, как стёртая гробница,
    ‎ Полузаросшая травой.

    Нам память дорога о нашей брачной жизни,
    ‎ О нежной ласке наших жён;
    Но всё меняется, и наш очаг в отчизне
    ‎ Холодным прахом занесён.

  • 5 Там есть наследники; и наши взоры странны;
    ‎ Мы потревожили бы всех,
    Как привидения, мы не были б желанны
    ‎ Среди пиров, где дышит смех.
    Быть может, мы едва живём в мечте народа,
  • 10 ‎ И вся Троянская война,
    Все громкие дела теперь лишь гимн рапсода [2] ,
    ‎ Времён ушедших старина.
    Там смута, может быть; но, если безрассудно
    ‎ Забыл народ завет веков,
  • 15 Пусть будет то, что есть: умилостивить трудно
    ‎ Всегда взыскательных богов.
    Другая смута есть, что хуже смерти чёрной, —
    ‎ Тоска пред новою борьбой;
    До старости седой — борьбу и труд упорный
  • 20 ‎ Везде встречать перед собой, —
    Мучение для тех, в чьих помыслах туманно,
    ‎ Кто видел вечную беду,
    Чей взор полуослеп, взирая неустанно
    ‎ На путеводную звезду.

    Но здесь, где амарант и моли [3] пышным цветом
    ‎ Везде раскинулись кругом,
    Где дышат небеса лазурью и приветом
    ‎ И веют лёгким ветерком,

  • 5 Где и́скристый поток напевом колыбельным
    ‎ Звенит, с пурпурных гор скользя,
    Как сладко здесь вкушать в покое беспредельном
    ‎ Восторг, что выразить нельзя.
    Как нежны голоса, зовущие оттуда,
  • 10 ‎ Где шлёт скала привет скале,
    Как нежен цвет воды с окраской изумруда,
    ‎ Как мягко льнёт акант к земле,
    Как сладко здесь дремать, покоясь под сосною,
    ‎ И видеть, как простор морей
  • 15 Уходит без конца широкой пеленою,
    ‎ Играя светом янтарей.

    Здесь Лотос чуть дрожит при каждом повороте,
    ‎ Здесь Лотос блещет меж камней,
    И ветер целый день, в пленительной дремоте,
    ‎ Поет нежней и всё нежней.

  • 5 И впадины пещер, и сонные долины
    ‎ Покрыты пылью золотой.
    О, долго плыли мы, и волны-исполины
    ‎ Грозили каждый миг бедой, —
    Мы ведали труды, опасности, измену,
  • 10 ‎ Когда средь стонущих громад
    Чудовища морей выбрасывали пену,
    ‎ Как многошумный водопад.
    Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,
    ‎ Пребыть в прозрачной полумгле,
  • 15 Покоясь на холмах, бесстрастные, как боги,
    ‎ Без тёмной думы о земле.
    Там где-то далеко под ними свищут стрелы,
    ‎ Пред ними нектар золотой,
    Вкруг них везде горят лучистые пределы,
  • 20 ‎ И тучки рдеют чередой.
    С высот они глядят и видят возмущенье,
    ‎ Толпу в мучительной борьбе,
    Пожары городов, чуму, землетрясенье,
    ‎ И руки, сжатые в мольбе.
  • 25 Но в песне горестной им слышен строй напева
    ‎ Иной, что горести лишён,
    Как сказка, полная рыдания и гнева,
    ‎ Но только сказка, только сон.
    Людьми воспетые, они с высот взирают,
  • 30 ‎ Как люди бьются на земле,
    Как жатву скудную с полей они сбирают
    ‎ И после тонут в смертной мгле.
    Иные, говорят, для горечи бессменной
    ‎ Нисходят в грозный чёрный ад,
  • 35 Иные держат путь в Элизиум [4] блаженный
    ‎ И там на златооках спят.
    О, лучше, лучше спать, чем плыть во тьме безбрежной,
    ‎ И снова плыть для новых бед.
    Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной,
  • 40 ‎ Пред нами странствий больше нет.

    Альфред Теннисон — Волшебница Шалотт и другие стихотворения

    • 80
    • 1
    • 2
    • 3
    • 4
    • 5

    Альфред Теннисон — Волшебница Шалотт и другие стихотворения краткое содержание

    Прославленный автор викторианской эпохи Альфред Теннисон (1809–1892) в двадцатом веке претерпел критические гонения, которые тем не менее не смогли перечеркнуть значение его поэзии в мировой литературе. Эпическая поэма Теннисона о короле Артуре «Королевские идиллии» породила настоящую «артуроманию» в английском искусстве, не затихающую до наших дней. К сожалению, русскому читателю известно скорее имя Теннисона, нежели его стихи. Благодаря В. Каверину миллионам читателей запомнилась строка из его «Улисса»: «Бороться и искать, найти и не сдаваться», да у любителей поэзии на слуху восклицанье Мандельштама: «Леди Годива, прощай… Я не помню, Годива…» Данная книга, по сути — первое серьезное издание стихотворений Альфреда Теннисона в России. Оно подготовлено известным поэтом и исследователем англоязычной поэзии Г. М. Кружковым в сотрудничестве с молодыми переводчиками.

    Волшебница Шалотт и другие стихотворения — читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)

    «Смелей! — воскликнул он. — Вон там, в туманной дали,
    Причалим мы к земле». Чуть пенилась вода.
    И в сумерки они к чужой стране пристали,
    Где сумеречный час как будто был всегда.
    В тревожно-чутких снах дышала гладь морская,
    Вздымался круг луны над сумраком долин.
    И точно бледный дым, поток, с высот сбегая,
    Как будто замедлял свой путь, изнемогая,
    И падал по скалам, и медлил меж теснин.

    О, тихий край ручьев! Как бледный дым, иные
    Скользили медленно по зелени лугов,
    Иные падали сквозь тени кружевные,
    Роняя дремлющий и пенистый покров.
    Огнистая река струила волны в море
    Из глубины страны; а между облаков
    Три мертвые горы в серебряном уборе
    Хранили след зари, и сосны на просторе
    Виденьями росли среди немых снегов.

    На Западе Закат, навек завороженный,
    Горя, не погасал; и сквозь провалы гор
    Виднелась глубь страны, песками окаймленной,
    Леса из пышных пальм сплеталися в узор
    Долины и луга, в сверканьи бледной влаги,
    Страна, где перемен как будто нет и нет.
    И, бледнолицые, как тени древней саги,
    Толпой у корабля сошлися Лотофаги,
    В их взорах трепетал вечерний скорбный свет.

    Душистые плоды волшебного растенья
    Они давали всем, как призраки глядя,
    И каждый, кто вкушал, внимал во мгле забвенья,
    Как ропот волн стихал, далеко уходя;
    Сердца, в сознаньи всех, как струны трепетали,
    И если кто из них друг с другом говорил,
    Невнятные слова для слуха пропадали,
    Как будто чуть звеня во мгле безбрежной дали,
    Как будто приходя из сумрака могил.

    И каждый, хоть не спал, но был в дремоте странной,
    Меж солнцем и луной, на взморье, у зыбей,
    И каждый видел сон о Родине туманной,
    О детях, о жене, любви, — но все скучней
    Казался вид весла, все большей тьмой объята
    Казалась пена волн, впивающая свет,
    И вот один сказал: «Нам больше нет возврата!»
    И вдруг запели все: «Скитались мы когда-то.
    Наш край родной далек! Для нас возврата нет!»

    Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
    Чем лепестки отцветших роз,
    Нежнее, чем роса, когда она блистает,
    Роняя слезы на утес.
    Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
    Когда за морем спит гроза,
    Нежней, чем падают усталые ресницы
    На утомленные глаза;
    Есть музыка, чей вздох как сладкая дремота,
    Что сходит с неба в тихий час,
    Есть мшистая постель, где крепко спит забота
    И где никто не будит нас;
    Там дышит гладь реки в согретом полумраке,
    Цветы баюкает волна,
    И с выступов глядя, к земле склонились маки,
    В объятьях нежащего сна.

    Зачем душа болит, чужда отдохновенья,
    Неразлучимая с тоской,
    Меж тем как для всего нисходит миг забвенья,
    Всему даруется покой?
    Зачем одни лишь мы в пучине горя тонем,
    Одни лишь мы, венец всего,
    Из тьмы идя во тьму, зачем так скорбно стонем,
    В терзанье сердца своего?
    И вечно и всегда трепещут наши крылья,
    И нет скитаниям конца,
    И дух целебных снов не сгонит тень усилья
    С печально-бледного лица?
    И чужды нам слова чуть слышного завета:
    «В одном покое торжество».
    Зачем же только мы томимся без привета,
    Одни лишь мы, венец всего?

    Вон там, в глуши лесной, на ветку ветер дышит,
    Из почки вышел нежный лист,
    И ветер, проносясь, едва его колышет,
    И он прозрачен и душист.
    Под солнцем он горит игрою позолоты,
    Росой мерцает под луной,
    Желтеет, падает, не ведая заботы,
    И спит, объятый тишиной.
    Вон там, согрет огнем любви, тепла и света,
    Растет медовый сочный плод,
    Созреет, и с концом зиждительного лета
    На землю мирно упадет.
    Всему есть мера дней; взлелеянный весною,
    Цветок не ведает труда,
    Он вянет, он цветет, с землей своей родною
    Не разлучаясь никогда.

    Враждебен небосвод, холодный, темно-синий,
    Над темно-синею волной,
    И смерть предел всего, и мы идем пустыней,
    Живя тревогою земной.
    Что может длиться здесь? Едва пройдет мгновенье,
    Умолкнут бледные уста.
    Оставьте нас одних в тиши отдохновенья,
    Земля для нас навек пуста.
    Мы лишены всего. — Нам ничего не надо.
    Все тонет в сумрачном Былом.
    Оставьте нас одних. Какая нам отрада —
    Вести борьбу с упорным злом?
    Что нужды восходить, в стремленье бесконечном,
    По восходящей ввысь волне?
    Все дышит, чтоб иметь удел в покое вечном,
    Все умирает в тишине.
    Все падает, мелькнув, как тень мечты бессильной,
    Как чуть плеснувшая волна.
    О, дайте нам покой, хоть черный, хоть могильный,
    О дайте смерти или сна.

    Глаза полузакрыв, как сладко слушать шепот
    Едва звенящего ручья,
    И в вечном полусне внимать невнятный ропот
    Изжитой сказки бытия.
    И грезить, и дремать, и грезить в неге сонной,
    Как тот янтарный мягкий свет,
    Что медлит в высоте над миррой благовонной,
    Как будто много-много лет
    Отдавшись ласковой и сладостной печали,
    Вкушая Лотос день за днем,
    Следит, как ластится волна в лазурной дали,
    Курчавясь пеной и огнем.
    И видеть в памяти утраченные лица,
    Как сон, как образ неживой,
    Навек поблекшие, как стертая гробница,
    Полузаросшая травой.

    Нам память дорога о нашей брачной жизни,
    О нежной ласке наших жен;
    Но все меняется, и наш очаг в отчизне
    Холодным прахом занесен.
    Там есть наследники; и наши взоры странны;
    Мы потревожили бы всех,
    Как привидения, мы не были б желанны
    Среди пиров, где дышит смех.
    Быть может, мы едва живем в мечте народа,
    И вся Троянская война,
    Все громкие дела теперь лишь гимн рапсода,
    Времен ушедших старина.
    Там смута, может быть; но, если безрассудно
    Забыл народ завет веков,
    Пусть будет то, что есть: умилостивить трудно
    Всегда взыскательных богов.
    Другая смута есть, что хуже смерти черной, —
    Тоска пред новою борьбой;
    До старости седой — борьбу и труд упорный
    Везде встречать перед собой, —
    Мучение для тех, в чьих помыслах туманно,
    Кто видел вечную беду,
    Чей взор полуослеп, взирая неустанно
    На путеводную звезду.

    Но здесь, где амарант и моли пышным цветом
    Везде раскинулись кругом,
    Где дышат небеса лазурью и приветом
    И веют легким ветерком,
    Где искристый поток напевом колыбельным
    Звенит, с пурпурных гор скользя,
    Как сладко здесь вкушать в покое беспредельном
    Восторг, что выразить нельзя.
    Как нежны голоса, зовущие оттуда,
    Где шлет скала привет скале,
    Как нежен цвет воды с окраской изумруда,
    Как мягко льнет акант к земле,
    Как сладко здесь дремать, покоясь под сосною,
    И видеть, как простор морей
    Уходит без конца широкой пеленою,
    Играя светом янтарей.

    Здесь Лотос чуть дрожит при каждом повороте,
    Здесь Лотос блещет меж камней,
    И ветер целый день, в пленительной дремоте,
    Поет нежней и все нежней.
    И впадины пещер, и сонные долины
    Покрыты пылью золотой.
    О, долго плыли мы, и волны-исполины
    Грозили каждый миг бедой, —
    Мы ведали труды, опасности, измену,
    Когда средь стонущих громад
    Чудовища морей выбрасывали пену,
    Как многошумный водопад.
    Клянемтесь же, друзья, изгнав из душ тревоги,
    Пребыть в прозрачной полумгле,
    Покоясь на холмах, бесстрастные, как боги,
    Без темной думы о земле.
    Там где-то далеко под ними свищут стрелы,
    Пред ними нектар золотой,
    Вкруг них везде горят лучистые пределы,
    И тучки реют чередой.
    С высот они глядят и видят возмущенье,
    Толпу в мучительной борьбе,
    Пожары городов, чуму, землетрясенье,
    И руки, сжатые в мольбе.
    Но в песне горестной им слышен строй напева
    Иной, что горести лишен,
    Как сказка, полная рыдания и гнева,
    Но только сказка, только сон.
    Людьми воспетые, они с высот взирают,
    Как люди бьются на земле,
    Как жатву скудную с полей они сбирают
    И после тонут в смертной мгле.
    Иные, говорят, для горечи бессменной
    Нисходят в грозный черный ад,
    Иные держат путь в Элизиум блаженный
    И там на златооках спят.
    О лучше, лучше спать, чем плыть во тьме безбрежной,
    И снова плыть для новых бед.
    Покойтесь же, друзья, в отраде безмятежной,
    Пред нами странствий больше нет.

    Читать еще:  Я написал тебе стихи о том как я люблю тебя

    Текст книги «Стихотворения»

    Автор книги: Альфред Теннисон

    Жанр: Литература 19 века, Классика

    Текущая страница: 3 (всего у книги 4 страниц)

    Мой добрый меч крушит булат,
    Копье стремится в бой;
    Я силой десяти богат
    Поскольку чист душой.
    Высок и ясен трубный гуд,
    Дрожат клинки, ударив в бронь;
    Трещат щиты; вот-вот падут
    И верховой, и конь.
    Вспять прянут, съедутся, гремя;
    Когда ж стихает битвы гам,
    Дожди духов и лепестков
    Роняют руки знатных дам.
    Сколь нежный взор они дарят
    Тем, кто у них в чести!
    От плена и от смерти рад
    Я дам в бою спасти.
    Но, внемля зову высших нужд,
    Я чту удел Господних слуг;
    Я поцелуям страсти чужд,
    И ласкам женских рук.
    Иных восторгов знаю власть,
    Провижу свет иных наград;
    Так веры путь, молитвы суть
    Мне сердце в чистоте хранят.
    Едва луна сойдет с небес,
    Свет различит мой взор:
    Промеж стволов мерцает лес,
    Я слышу гимнов хор.
    Миную тайный склеп: внутри
    Услышу глас; в проеме врат
    Все пусто: немы алтари,
    Ряды свечей горят.
    Мерцает белизной покров,
    Лучится утварь серебром,
    Струит амвон хрустальный звон,
    Звучит торжественный псалом.
    Порой в горах у хладных вод
    Мне челн дано найти.
    Всхожу; не кормчий челн ведет
    По темному пути.
    Слепящий отблеск, звук струны!
    Три ангела Святой Грааль
    Уносят, в шелк облачены,
    На сонных крыльях вдаль.
    О чудный вид! Господня кровь!
    Душа из клетки рвется прочь,
    Но гордый знак скользит сквозь мрак
    Ночной звездой вливаясь в ночь.
    Когда на добром скакуне
    Я мчусь сквозь спящий град,
    Петух рождественской луне
    Поет; снега лежат.
    Град по свинцовым крышам бьет,
    Звеня, сечет доспех и щит,
    Но дивный луч из тьмы встает
    И тучи золотит.
    Спешу я в горы от равнин
    К скале, открытой всем ветрам,
    Но вихрь грез в кипенье гроз
    Скользит по топям и полям.
    Безгрешный рыцарь – я живу
    Надеждой; страх исчез.
    Я жду, тоскуя, наяву
    Вдохнуть ветра небес,
    Узнать блаженство вне преград,
    В лучистом зареве края;
    Недвижных лилий аромат
    Во сне вдыхаю я.
    Касаньем ангельской руки
    Броня, что мне доверил мир,
    Доспех и меч, плоть рук и плеч
    Все обращается в эфир.
    Расступится завеса туч;
    Средь каменных высот
    Органа гул, высок, могуч,
    Взметнется и падет.
    Лес гнется, никнет сень осин,
    Бьют крылья, шепчут облака:
    «О верный Божий паладин,
    Скачи же! Цель близка!»
    Вот так, минуя двор и сад,
    И мост, и брод, скачу я вдаль,
    Влеком вперед, из года в год,
    Пока не отыщу Грааль.

    Так целый день гром битвы грохотал,
    У моря зимнего, среди холмов,
    И паладинам Круглого Стола
    Могилой стали земли Лионесс.
    Смертельно раненого Короля
    Взял на руки отважный Бедивер
    Сэр Бедивер, последний средь живых,
    И снес в часовню на краю полей.
    Разрушенный алтарь и древний крест
    На пустоши чернели; Океан
    Простерся справа, озеро легло
    Левей; светила полная луна.
    И молвил Бедиверу лорд Артур:
    «Исход сраженья возвестил конец
    Достойнейшего братства – мир не знал
    Столь славных рыцарей. Глубоким сном
    Спят те, кого любил я. Верно, впредь
    Беседой нам души не услаждать
    О доблестных деяниях мужей,
    Прогуливаясь в залах и садах
    Столицы Камелот, как встарь велось.
    Народ мой пал – я гибну рядом с ним.
    Хоть Мерлин клялся, будто я вернусь
    На трон – но это как решит судьба.
    Столь глубоко клинок рассек мой шлем,
    Что до утра мне, верно, не дожить.
    Возьми же ты мой меч Эскалибур,
    Мою былую гордость; помнишь, как
    Встарь, в летний полдень, поднялась рука
    Из бездны вод – таинственный фантом,
    Одетый в белоснежную парчу.
    Рука сжимала меч. Я вывел челн,
    И принял дар, и с честью им владел.
    Впредь, – песнь ли, сказ ли сложат обо мне,
    Помянут и об этом всякий раз.
    Но ты не жди; возьми Эскалибур
    И в водные пучины брось клинок.
    Взгляни, что будет – и вернись сказать».
    Ответствовал отважный Бедивер:
    «Не след тебя оставить, сэр Король,
    Без помощи: ты слаб, твой шлем пробит,
    А раненому повредить легко.
    Однако я исполню твой наказ.
    Взгляну, что будет – и вернусь сказать».
    Так молвив, из часовни вышел он
    На кладбище, в неверный лунный свет,
    Где ветер с моря, холоден и дик,
    Над прахом паладинов старины
    Слагал напев. Извилистной тропой
    Меж заостренных глыб сошел он вниз
    К мерцающему зеркалу воды.
    Там обнажил он меч Эскалибур,
    И в то ж мгновенье зимняя луна,
    Посеребрив края тяжелых туч,
    Одела изморозью рукоять
    В лучистой россыпи алмазных искр,
    Зажгла огнем топаз и гиацинт
    Отделки филигранной. Бедивер,
    Сиянием внезапным ослеплен,
    Стоял, раздумывая про себя,
    Готовясь бросить меч; но вот решил,
    Что лучше схоронить Эскалибур
    Среди иссохших ирисных стеблей,
    Что шепчутся под ветром у воды.
    И к Королю побрел неспешно он.
    И молвит Бедиверу лорд Артур:
    «Исполнил ли веление мое?
    Что видел ты? И что ты услыхал?»
    Ответствовал отважный Бедивер:
    «Я слышал плеск волны у тростников,
    Прибой шумел и пенился у скал».
    Слаб и измучен, молвит лорд Артур:
    «И суть свою, и имя предал ты,
    Заведомой неправдой запятнав
    Вассала верность, рыцарскую честь!
    Иного знака жду: раздастся глас,
    Рука возникнет, дрогнет гладь воды.
    Устам мужей не подобает лгать!
    Теперь, велю тебе, спеши назад,
    Собрат и друг, исполни мой наказ,
    Взгляни, что будет – и вернись сказать».
    И вновь отправился сэр Бедивер
    Через хребты, прошелся вдоль воды,
    Считая гальку, в мысли погружен;
    Тут взгляд его упал на рукоять
    Причудливой работы; хлопнул он
    Ладонью о ладонь и закричал:
    «Положим, я и выброшу клинок
    Воистину бесценный талисман,
    Ужели навсегда утратит мир
    Сокровище, отрадное для глаз?
    В чем благо, буде так произойдет?
    В чем вред – коль нет? Непослушанье – зло,
    Повиновением крепится власть.
    Но должно ль покоряться королю,
    Затеявшему вздор – себе во вред?
    Король изранен, смысла нет в речах.
    И что за память сохранят века
    О Короле? Лишь вздорную молву
    Да слух пустой! Но если меч сберечь
    В сокровищнице доблестных владык,
    Пред всем ристалищем клинок явят
    И скажут так: «Вот меч Эскалибур:
    Сработан Девой Озера клинок.
    Над ним трудилась Дева девять лет
    В глубинах вод у потаенных скал».
    Так мудрый старец поведет рассказ
    Перед благоговейною толпой.
    А сгинет меч – и слава вместе с ним!»
    Так молвил он, тщеславьем ослеплен,
    И снова схоронил Эскалибур,
    И к раненому возвратился вспять.
    Тут, задыхаясь, прошептал Артур:
    «Что видел ты? Или чего слыхал?»
    Ответствовал отважный Бедивер:
    «Я слышал, как у скал плескал прибой,
    И как дрожала зыбь у тростников».
    Воскликнул в ярости король Артур:
    «А, жалкий, недостойный маловер,
    Предатель малодушный! Горе мне!
    Бессилен умирающий король,
    Чей взор, умевший волю подчинять,
    Померк! Я вижу, кто передо мной:
    Последний из соратников моих,
    Кому пристало мне служить за всех,
    Готов предать за дорогой эфес;
    Ты алчешь злата, или же, под стать
    Девице, суетной красой пленен!
    Но дважды согрешивший, в третий раз
    Порой являет стойкость. Так ступай:
    Но если пожалеешь бросить меч,
    Своей рукою я тебя убью!»
    Вскочил сэр Бедивер и побежал,
    Легко преодолел скалистый кряж,
    Извлек из камышей заветный меч
    И с силой размахнулся. Острие
    Черкнуло молнией в лучах луны,
    Вращаясь, описало полукруг,
    Тьму рассекло предвестником зари
    Над бурным морем северных краев,
    Где горы льда сшибаются в ночи.
    Сверкнув, пал вниз клинок Эскалибур:
    Но над водою поднялась рука,
    Одета в белоснежную парчу,
    Поймала меч, им трижды потрясла
    За рукоять, и увлекла на дно.
    А рыцарь возвратился к Королю.
    Тут молвил, задыхаясь, лорд Артур:
    «Исполнено; я вижу по глазам.
    Так говори: что видел, что слыхал?»
    Ответствовал отважный Бедивер:
    «Зажмурил я глаза, чтоб блеск камней
    Не ослепил меня (таких чудес,
    Как эта рукоять, я не видал
    И не увижу впредь, хотя б прожить
    Три жизни довелось мне, не одну!),
    И меч двумя руками бросил вдаль.
    Когда ж взглянул опять, смотрю – рука,
    Одета в белоснежную парчу,
    Поймала меч за рукоять и, им
    Потрясши трижды, под воду ушла».
    Промолвил, тяжело дыша, Артур:
    «Конец мой близится; пора мне в путь.
    На плечи бремя тяжкое прими
    И к озеру снеси меня: боюсь,
    Проник мне в рану хлад, и я умру».
    Сказав, он приподнялся над землей,
    С трудом, на локоть тяжко опершись;
    Был скорбен взор глубоких синих глаз
    Как на картине. Храбрый Бедивер
    Сквозь слезы сокрушенно поглядел
    И отозвался б, да слова не шли.
    Встав на колено, ослабевших рук
    Кольцо он на плечах своих сомкнул
    И раненого меж могил понес.
    Он шел, Артур дышал все тяжелей,
    Как ощутивший гнет дурного сна
    В ночном безмолвии. Вздыхал Король
    И повторял в бреду: «Скорей, скорей!
    Боюсь, что слишком поздно: я умру».
    Но Бедивер спешил через хребты:
    В туманном облаке, слетавшем с губ,
    Он мнился исполином мерзлых гор.
    Вздох моря – за спиной, плач – перед ним;
    Стрекалом мысль гнала его вперед,
    Доспех бряцал в пещерах ледяных
    И в гулких впадинах; сколь хватит глаз,
    Лязг отзывался в скалах, только он
    Ступал на скользкий склон, и тот звенел
    Под поступью окованной стопы.
    И вдруг – ло! – Гладь озерная пред ним
    В величественном зареве луны.
    Глядь: в смутных сумерках плывет ладья,
    Темна, как креп, от носа до кормы;
    Сойдя же вниз, сумел он различить
    Фигуры величавые у мачт,
    Все – в черных столах, как во сне. Меж них
    Три Королевы в золотых венцах.
    К звенящим звездам устремился крик:
    То в неизбывной муке голоса
    Слились, подобно ветру, что поет
    Над пустошью ночной, где не ступал
    Никто с тех пор, как сотворен был мир.
    Шепнул Артур: «Снеси меня в ладью».
    Простерли руки Трое Королев
    И приняли, рыдая, Короля.
    А та, что выше прочих и милей,
    Над раненым склонилась в полумгле,
    Растерла руки, расстегнула шлем,
    По имени, стеная, позвала,
    Роняя слезы скорби на чело
    В запекшейся крови. Был бледен лик
    Артура, словно тусклая луна
    Пронзенная лучом с восточных гор.
    Сочились влагой сеч оплечье лат
    И наручи. Блеск золотых кудрей,
    Лоб осенявших солнцем, что встает
    Над троном сфер, запорошила пыль;
    Обвисли пряди, сбились колтуном,
    Мешаясь с пышным обрамленьем уст.
    Так рухнувшим столпом Король лежал
    Артур, что встарь, с копьем наперевес,
    Звезда турнира, от пера до шпор,
    Через арену Камелота мчал
    Перед глазами дам и королей!
    Тогда воскликнул громко Бедивер:
    «Милорд Артур, куда податься мне?
    Где преклоню я голову теперь?
    Я вижу ясно: прошлое мертво.
    Встарь каждый день путь к подвигу являл,
    И каждый подвиг выдвигал вперед
    Достойного, – впервые с той поры,
    Как луч звезды путь указал Волхвам.
    Но ныне уничтожен Круглый Стол
    Зерцало чести, доблести оплот;
    А я, последний, обречен блуждать
    Затерянным во тьме годов и дней,
    Средь чуждых мне людей, умов и лиц».
    И медленно изрек с ладьи Артур:
    «Былой уклад сменяется иным;
    Неисчислимы Господа пути
    Дабы привычка не сгубила мир.
    Утешься; что за утешенье – я?
    Я прожил жизнь; деяния мои
    Да освятит Всевышний! Ну а ты,
    Ты, если боле не узришь мой лик,
    Молись за душу. Больше сил в молитве,
    Чем мыслит этот мир. Пусть голос твой
    Возносится всечастно за меня.
    Чем лучше человек овец и коз,
    Чья жизнь в слепом бездумии течет,
    Коль, зная Бога, не возносит слов
    Молитвы за себя и за друзей?
    Так золотыми узами земля
    С престолом Божьим скована навек.
    Теперь прощай. Я отправляюсь в путь
    Средь тех, кого ты зришь, – коль это явь,
    (Сомненья затемняют разум мой),
    К долинам острова Авилион,
    Что ни снегов не ведают, ни гроз,
    Ни даже рева ветра; дивный край
    Тенистых кущ и заливных лугов,
    Где летним морем венчан вешний сад.
    Там я от смертной раны исцелюсь».
    Умолк Король, и отошла ладья
    Так полногрудый лебедь в смертный час
    Взлетает, гимн неистовый трубя,
    Ерошит белоснежное перо
    И на воду садится. Бедивер
    Стоял, в воспоминанья погружен;
    Ладья ж растаяла в лучах зари,
    И скорбный стон над озером угас.

    Чтец замолчал, и наш последний свет,
    Давно мигавший, вспыхнул и померк.
    Тут Пастор, мерным гулом усыплен
    И тишиной разбужен, молвил: «Так!»
    Мы ж замерли, дыханье затая:
    Быть может, современности штрихи
    Словам пустым придали скрытый смысл,
    Иль, автора любя, превознесли
    Мы труд. Не знаю. Так сидели мы;
    Петух пропел; в ту пору всякий час
    Прилежной птице чудится рассвет.
    Вдруг Фрэнсис недовольно проворчал:
    «Пустое, вздор!» – откинулся назад
    И каблуком полено подтолкнул,
    Каскады искр взметнув над очагом.
    Мы разошлись по спальням – но во сне
    Я плыл с Артуром мимо грозных скал,
    Все дальше, дальше… позже, на заре,
    Когда сквозь сон все громче отзвук дня,
    Помстилось мне, что жду среди толпы,
    А к берегу скользит ладья; на ней
    Король Артур, всем – современник наш,
    Но величавей; и народ воззвал:
    «Артур вернулся; отступила смерть».
    И подхватили те, что на холмах,
    «Вернулся – трижды краше, чем был встарь».
    И отозвались голоса с земли:
    «Вернулся с благом, и вражде – конец».
    Тут зазвонили сто колоколов,
    И я проснулся – слыша наяву
    Рождественский церковный перезвон.

    Есть музыка, чей вздох нежнее упадает

    Есть музыка, чей вздох нежнее упадает,
    Чем лепестки отцветших роз,
    Нежнее, чем роса, когда она блистает,
    Роняя слезы на утес;
    Нежней, чем падает на землю свет зарницы,
    Когда за морем спит гроза,
    Нежней, чем падают усталые ресницы
    На утомленные глаза;
    Есть музыка, чей вздох – как сладкая дремота,
    Что сходит с неба в тихий час,
    Есть мшистая постель, где крепче спит забота
    И где никто не будит нас;
    Там дышит гладь реки в согретом полумраке,
    Цветы баюкает волна,
    И с выступов глядя, к земле склонились маки
    В объятьях нежащего сна.

  • Ссылка на основную публикацию
    Статьи c упоминанием слов:
    Adblock
    detector