28 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Стих потому что в кузнице не было гвоздя

Стих потому что в кузнице не было гвоздя

Пленных не щадя, —

Оттого что в кузнице

Английская детская песенка, перевод С.Я. Маршака

«Всем правит случай. Знать бы еще, кто правит случаем»

Станислав Ежи Лец

Все имена и названия в произведении являются вымышленными.

Лэнгли, ЦРУ, заместителю директора Д. Миллеру, совершенно секретно, отчет группы «Фатум», апрель 2006 года.

«Сэр, мне хотелось бы еще раз поднять вопрос по разрабатываемым нашей группой объектах класса «Талисман» и «Проклятье».

Я, как и большинство членов группы считаем, что именно действия нашей армии послужили катализатором для проявления способностей этих объектов. Причины их возникновения и развития совершенно неизвестны, слишком мало достоверной информации для полного анализа. До сих пор нет ни одного из них в нашем распоряжении, лишь небольшое количество достоверных фактов. Не так давно нами документально зафиксировано воздействие одного из объектов данного класса, причем – невероятной силы.

Плотность аномалий класса «Талисман» и «Проклятье» в азиатской части России, особенно в областях Восточной и Западной Сибири, превышает все объяснимые пределы. Принципы и сам факт существования подобных аномалий пока необъяснимы современной наукой, мы можем только наблюдать, но ни выяснить причину их существования, ни бороться с ними мы пока не в состоянии. Я попросту расписываюсь в нашем бессилии. Присутствие в вооруженных группировках повстанцев данных аномалий может привести к непредсказуемым, и, скорее всего, печальным результатам для наших вооруженных сил в этих регионах. На мой взгляд, это хуже ядерного оружия, поскольку намного сильнее и абсолютно непредсказуемо.

В связи с нарастающей активностью повстанцев, поддерживаемой данными объектами, есть реальная угроза полной потери нашего контроля над этими регионами. И не только над ними. Я даже не в состоянии представить, что будет, если разрушительное воздействие этих опасных противников продолжится против нас уже на дружественных нам территориях. Исходя из данной информации, и проанализировав все варианты развития событий, мы настоятельно рекомендуем полностью свернуть операцию «Цветы Свободы» и приступить к немедленному выводу войск из зараженных районов. С дальнейшей насильственной изоляцией этих областей. Любыми способами.

С уважением, М. Ли Томпсон, доктор наук, руководитель группы «Фатум»

Сибирская Республика, г.Усть-Ахтырск, граница секторов американского и германского присутствия, 8 мая 2006 г. 19:36

Соловей снова припал к окулярам пятидесятикратника, не замечая ползущего по щеке клеща. Со стороны взглянуть на Соловья – заросший сизой щетиной и грязью детина, в грязной и сильно затасканной одежде. Любой, набредший на его лежку, принял бы Соловья за бродягу. Развелось таких в войну неисчислимо. Ну, выпил мужичок лишку, да и греется себе на весеннем солнцепеке. Вечер, не жарит, хорошо! Кабы не несколько «но». Во-первых, от мирного «бомжа» его отличала стоящая рядом, на заботливо постеленной в грязь мешковине, крупнокалиберная винтовка с глушителем. Да и новенький бинокль, через который Соловей сейчас любовался зеленеющим пейзажем, по карману немногим. И еще – ну какому идиоту могла прийти в голову даже мысль бродить по заброшенному кладбищу? Пусть оно и рядом с привокзальными огородами. Любой охотник за перезимовавшей картошкой имел больше шансов напороться на противопехотную мину, или пулю снайпера, чем на мороженные клубни.

Соловей, лежащий на краю невысокого обрывчика, которым заканчивались границы погоста в сторону города, не боялся, что его заметят. Снайпера со всех сторон прекрасно прикрывали кусты черемухи с наклюнувшимися почками.

А вот переезд, блокпост, обе дороги, развалины привокзальных «хрущевок» – все проглядывались как на макете. Картинка для наблюдателя открывалась преинтереснейшая.

Соловей медленно, не отрываясь от зрелища, снял с пояса старенькую коротковолновую «мотороллу». Злобно зыркнул на тарахтевший в голубизне неба беспилотник, взвесил черную коробочку рации в руке. Сплюнул сквозь зубы, перевернулся на бок и нажал кнопку передачи:

– Пятый, пятый, это «Ока». Я у «Зеленой зоны», Ивановский переезд. У переезда – пехота, человек сорок, укрепляют стационарный блокпост мешками с песком и бетонными блоками. Да, скорее всего – взводную опорную базу ставят. Два «Брэдли» в охранении, «Абрамс» и пара пулеметных джипов до кучи. От меня дальность – около четырехсот, север-северо-восток. Как слышишь меня, пятый? – нажал клавишу приема, после чего – свист, хрип, треск и бульканье из динамика, прямо таки неприличные звуки, среди которых он сумел разобрать то, что ждал. Быстро зашептал в микрофон, щелкнув передачей, – Пятый, понял тебя! Знаю, что не переть на рожон! Помню я, все помню! – что-то тихо буркнул себе под нос, и уже громче, заканчивая передачу, – Да ладно, не беспокойся ты, Батя! – резко выключил рацию. Плюхнулся животом в глину, похожую на размятый пластилин, и застыл в раздумье на минуту. Яростно почесал нос, извернувшись к колку, коротко и негромко свистнул.

Читать еще:  Стихи э асадова как мне тебе понравиться

Из кладбищенской рощицы позади, медленно и осторожно, выползли еще три вооруженных «бомжа». Одного отягощал ПКМ и пара коробок с лентами. Другой бережно волок между сгнивших крестов обшарпанный гранатомет. На спине красовался огромный станковый рюкзак, с торчащими из-под клапана выстрелами для гранатомета. Оба бродяги в таком же рванье, что и на Соловье, но на этом сходство и заканчивалось. Пожилой пузатый пулеметчик одет в блеклый армейский камуфляж. На жилистом молодом гранатометчике черный ватник и дырявые джинсы с кроссовками. Если б не оружие, то, как пить дать – такие же беспризорные «синяки», как и их командир. Даже рож толком не разглядеть под маской из глины и копоти.

Классическая «чеченская» тройка, замаскированная под бродяг – тактическая находка недавней компании.

А вот четвертый… Ну, никак он не вписывался в закономерности, этот четвертый. Как-то особо он выглядел, не так. Одет и обут как забытый осенью на картошке интеллигент, в полуспортивное, дешевое, китайское. Лишь на поясе у него нелепо болталась кобура с пистолетом. Мощная «гюрза» в затертой коже на ремне – вот и все, что отличало парня от классического типажа ранней перестройки. Даже классические «стекляшки» в роговой оправе (гордость и ненависть любого «ботаника») – и те имелись. Очки сползли со взмокшего носа, делая его похожим на карикатурного профессора. За плечами, как и у остальных в этой четверке, большой станковый рюкзак буро-пятнистой окраски. Тяжело набитый, если судить по потному, перекошенному лицу «интеллигента».

– Что, Сол, щупать будем?! – хитро спросил молоденький гранатометчик, с прищуром вглядываясь в перспективу замусоренного переезда, – О, джипы, классная мишень, двух точно успею завалить, пока нас с грязью мешать не начнут.

Уверенностью в словах гранатометчика сквозил опыт, полученный в реальных боях, а не глупая молодецкая удаль. Пэш, в миру – Павел Асташев, молодой балбес и инженер-недоучка одновременно, воевал за повстанцев с самого начала. И лучше всего у него получалось орудовать именно тяжелым «эрпэгэ». Пэш один из немногих, кто не поддавался во время боя упоительному азарту бойца, вооруженного мощной пушкой, не терял головы (в прямом и переносном смыслах). Да и стрелял он, надо сказать, снайперски – с навеса мог гранату на огромном расстоянии в цель положить. Из молодых оболтусов его группы, радостно ринувшихся в битву с «америкосами», он остался единственным в живых. И юношеская романтика сражений давно затоптана, загнана в потайные уголки души жестокостью войны. Зрелище сгоревшего в боевой машине экипажа, или попавшая в голову друга крупнокалиберная пуля – такое не забудешь никогда. Как после уснуть, как совесть успокоить и смелости набраться, скажите? Вот и появилась у Пэша странная смесь страха с безразличием, от которой спасали только самогон и остатки юмора. Человек привыкает ко всему, но Пэш к войне так и не привык.

Читаю сейчас книгу Голдинга «Шпиль». Не знаю почему, но одно стихотворение в нем очень зацепило. Может и Вам понравится.

Гвоздь и подкова

Не было гвоздя, —
Подкова пропала.
Не было подковы, —
Лошадь захромала.

Лошадь захромала, —
Командир убит.
Конница разбита,
Армия бежит.

Враг вступает в город,
Пленных не щадя, —
Оттого что в кузнице
Не было гвоздя!

Самуил Маршак, 1946

Дубликаты не найдены

Хорошие иллюстрации Владимира Ненова к прекрасной балладе Роберта Л. Стивенсона

Из вереска напиток

А был он слаще меда,

Пьянее, чем вино.

В котлах его варили

И пили всей семьей

В пещерах под землей.

Пришел король шотландский,

Безжалостный к врагам,

Погнал он бедных пиктов

К скалистым берегам.

На вересковом поле

Лежал живой на мертвом

И мертвый — на живом.

Лето в стране настало,

Вереск опять цветет,

Но некому готовить

В своих могилках тесных,

В горах родной земли

Приют себе нашли.

Король по склону едет

Над морем на коне,

А рядом реют чайки

С дорогой наравне.

Король глядит угрюмо:

«Опять в краю моем

Цветет медвяный вереск,

А меда мы не пьем!»

Но вот его вассалы

Оставшихся в живых.

Вышли они из-под камня,

Щурясь на белый свет, —

Старый горбатый карлик

И мальчик пятнадцати лет.

К берегу моря крутому

Читать еще:  Весна идет весне дорогу чьи стихи

Их привели на допрос,

Но ни один из пленных

Слова не произнес.

Сидел король шотландский,

Не шевелясь, в седле.

А маленькие люди

Стояли на земле.

Гневно король промолвил:

— Пытка обоих ждет,

Если не скажете, черти,

Как вы готовили мед!

Сын и отец молчали,

Стоя у края скалы.

Вереск звенел над ними,

В море — катились валы.

И вдруг голосок раздался:

— Слушай, шотландский король,

Поговорить с тобою

С глазу на глаз позволь!

Старость боится смерти.

Жизнь я изменой куплю,

Выдам заветную тайну! —

Карлик сказал королю.

Голос его воробьиный

Резко и четко звучал:

— Тайну давно бы я выдал,

Если бы сын не мешал!

Мальчику жизни не жалко,

Гибель ему нипочем.

Мне продавать свою совесть

Совестно будет при нем.

Пускай его крепко свяжут

И бросят в пучину вод,

А я научу шотландцев

Готовить старинный мед!

Сильный шотландский воин

Мальчика крепко связал

И бросил в открытое море

С прибрежных отвесных скал.

Волны над ним сомкнулись.

Замер последний крик.

И эхом ему ответил

С обрыва отец-старик.

-Правду сказал я, шотландцы,

От сына я ждал беды.

Не верил я в стойкость юных,

Не бреющих бороды.

А мне костер не страшен.

Пускай со мной умрет

Моя святая тайна —

Мой вересковый мед!

Фарфолен

– Тебя выгонят с волчьим билетом из детского сада, и всë станет фарфолен! – сказала бабушка. Что такое «фарфолен», я не знал. Но не это меня интересовало. – А куда волки ходят по билету? – спросил я. – В баню! – в сердцах крикнула бабушка. – Нет, этот ребёнок специально придуман, чтоб довести меня до Свердловки! – Мне не нужен волчий билет, – поставил я бабушку в известность. — Я пока хожу в баню без билета. Так что, наверное, не выгонят, – успокоил я её. Дело в том, что я отказался читать на детском утреннике общеобразовательные стихи типа «Наша Маша…» или «Бычок» и настаивал на чём-то из Есенина. В те времена стихи Сергея Есенина не очень-то издавали, но бабушка знала их великое множество. И любила декламировать. В общем, сейчас и пожинала плоды этого. Воспитательницы пошли бы и на Есенина, если бы я согласился, например, на берёзку, но я категорически хотел исполнить «Письмо матери». Предварительное прослушивание уложило в обморок нянечку и одну из воспитательниц. Вторая продержалась до лучших строк в моём исполнении. И когда я завыл: – Не такой уж жалкий я пропойца… – попыталась сползти вдоль стены. – Слава Богу, что нормальные дети это не слышат! – возопила она, придя в себя. Ну, тут она малость загнула. Тот случай! Я стану читать любимого поэта без публики? Дождётесь! Короче, дверь в игровую комнату я специально открыл, да и орал максимально громко. – А что такое тягловая бредь? – спросила, едва воспитательница вошла в игровую, девочка Рита. – Тягостная! – поправил я. – Марина Андреевна, почему вы плачете? – спросила на этот раз Рита. В общем, снова досталось родителям. После серьезного разговора с папой, во время которого им была выдвинута версия, что дать пару раз некоему мерзавцу по мягкому месту — мера всë-таки воспитательная. Как лицо, крайне заинтересованное в исходе дискуссии, я выдвинул ряд возражений, ссылаясь на такие авторитеты, как бабушка, Корчак и дядя Гриша. (У дяди Гриши были четыре дочери, поэтому меня он очень любил и баловал). – Как на это безобразие посмотрит твой старший брат? – вопросил я папу, педалируя слово – старший. Дело закончилось чем-то вроде пакта. То есть я дал обещание никакие стихи публично не декламировать! – Ни-ка-ки-е! – по слогам потребовал папа. Я обещал. Причем подозрительно охотно. – Кроме тех, которые зададут воспитательницы! – спохватился папа. Пришлось пойти и на это. Нельзя сказать, что для детсадовских воспитательниц наступило некое подобие ренессанса. Все-таки кроме меня в группе имелось еще девятнадцать «подарков». Но я им докучал минимально. А силы копились… Ох, папа… Как меня мучило данное ему слово! И вот настал какой-то большой праздник. И должны были прийти все родители и поразиться тому, как мы развились и поумнели. И от меня потребовали читать стихи. – Какие? – спросил я. – Какие хочешь! – ответила потерявшая бдительность воспитательница. – А Маршака можно? – Разумеется! – заулыбалась она. Для неё Маршак – это были мягкие и тонкие книжечки «Детгиза». Когда за мной вечером пришёл папа, я все-таки подвел его к воспитательнице и попросил её подтвердить, что я должен читать на утреннике стихотворение Самуила Маршака. Та подтвердила и даже погладила меня по голове. – Какое стихотворение? – уточнил бдительный папа. – Маршака? – удивилась она и назидательно добавила: – Стихи Маршака детям можно читать любые! Пора бы вам это знать! Сконфуженный папа увел меня домой. И вот настал утренник. И все читали стихи. А родители дружно хлопали. Пришла моя очередь. – Самуил Маршак, – объявил я. – «Королева Элинор». Не ожидая от Маршака ничего плохого, все заулыбались. Кроме папы и мамы. Мама даже хотела остановить меня, но папа посмотрел на воспитательницу и не дал. – Королева Британии тяжко больна, – начал я, – дни и ночи её сочтены… – и народу сразу стало интересно. Ободрëнный вниманием, я продолжал… Когда дело дошло до пикантной ситуации с исповедниками, народ не то чтобы повеселел, но стал очень удивляться. А я продолжал: – Родила я в замужестве двух сыновей… – слабым голосом королевы проговорил я. – Старший сын и хорош и пригож… Тут мнения разделились. Одни требовали, чтоб я прекратил. А другим было интересно… И они требовали продолжения. Но мне читать что-то расхотелось. И я пошел к маме с папой. Поплакать. По дороге домой очень опасался, что мне вот-вот объявят о каких-то репрессиях. Тем более папа что-то подозрительно молчал. – Да, кстати, – наконец сказал он, – ты ж не дочитал до конца. Прочти сейчас, а то мы с мамой забыли, чем дело-то кончилось! И прохожие удивлённо прислушивались к стихам, которые, идя за ручку с родителями, декламировал пятилетний мальчишка.

Читать еще:  Цветы как бабочки стихи

Из блога «Литература и искусство»

Английская баллада “Queen Eleanor’s confession” в переводе С. Я. Маршака «Королева Элинор»

Королева Британии тяжко больна,
Дни и ночи ее сочтены.
И позвать исповедников просит она
Из родной, из французской страны.

Но пока из Парижа попов привезешь,
Королеве настанет конец.
И король посылает двенадцать вельмож
Лорда-маршала звать во дворец.

Он верхом прискакал к своему королю
И колени склонить поспешил.
— О король, я прощенья, прощенья молю,
Если в чем-нибудь согрешил!

— Я клянусь тебе жизнью и троном своим:
Если ты виноват предо мной,
Из дворца моего ты уйдешь невредим
И прощенный вернешься домой.

Только плащ францисканца на панцирь надень.
Я оденусь и сам, как монах.
Королеву Британии завтрашний день
Исповедовать будем в грехах!

Рано утром король и лорд-маршал тайком
В королевскую церковь пошли,
И кадили вдвоем и читали псалом,
Зажигая лампад фитили.

А потом повели их в покои дворца,
Где больная лежала в бреду.
С двух сторон подступили к ней два чернеца
Торопливо крестясь на ходу.

— Вы из Франции оба, святые отцы? —
Прошептала жена короля.
— Королева, — сказали в ответ чернецы,
Мы сегодня сошли с корабля.

— Если так, я покаюсь пред вами в грехах
И верну себе мир и покой!
— Кайся, кайся! — печально ответил монах.
— Кайся, кайся! — ответил другой.

— Я неверной женою была королю.
Это первый и тягостный грех.
Десять лет я любила и нынче люблю
Лорда-маршала больше, чем всех!

Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах,
Ты пред смертью меня не покинь.
— Кайся, кайся! — сурово ответил монах.
А другой отозвался: — Аминь!

Зимним вечером ровно три года назад
В этот кубок из хрусталя
Я украдкой за ужином всыпала яд,
Чтобы всласть напоить короля.

Но сегодня, о боже, покаюсь в грехах,
Ты пред смертью меня не покинь.
— Кайся, кайся! — угрюмо ответил монах.
А другой отозвался: — Аминь!

— Родила я в замужестве двух сыновей,
Старший принц и хорош и пригож,
Ни лицом, ни умом, ни отвагой своей
На урода отца не похож.

А другой мой малютка плешив, как отец,
Косоглаз, косолап, кривоног.
— Замолчи! — закричал косоглазый чернец.
Видно, больше терпеть он не мог.

Отшвырнул он распятье, и, сбросивши с плеч
Францисканский суровый наряд,
Он предстал перед ней, опираясь на меч,
Весь в доспехах от шеи до пят.

И другому аббату он тихо сказал:
— Будь, отец, благодарен судьбе!
Если б клятвой себя я вчера не связал,
Ты бы нынче висел на столбе!

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector