0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Стихи как у полозковой

Вера
Полозкова

Все стихи Веры Полозковой

А ведь это твоя последняя жизнь, хоть сама-то себе не ври.
Родилась пошвырять пожитки, друзей обнять перед рейсом.
Купить себе анестетиков в дьюти-фри.
Покивать смешливым индусам или корейцам.

А ведь это твоё последнее тело, одноместный крепкий скелет.
Зал ожидания перед вылетом к горним кущам.
Погоди, детка, ещё два-три десятка лет –
Сядешь да посмеёшься со Всемогущим.

Если жалеть о чем-то, то лишь о том,
Что так тяжело доходишь до вечных истин.
Моя новая чёлка фильтрует мир решетом,
Он становится мне чуть менее ненавистен.

Всё, что ещё неведомо – сядь, отведай.
Всё, что с земли не видно – исследуй над.
Это твоя последняя юность в конкретно этой
Непростой системе координат.

Легче танцуй стихом, каблуками щёлкай.
Спать не давать – так целому городку.

А ещё ты такая славная с этой чёлкой.
Повезёт же весной какому-то
Дураку.

А где я? Я дома, в коме, зиме и яме.
Мурлыкаю в ванной медленно Only you,
Пишу себе планы, тут же на них плюю;
А кожа сидит на креме как на клею
И, если не мазать, сходит с тебя слоями.

А он где? Никто не знает; по веществу ведь
Он ветер; за гранью; без вести; вне игры.
Пусть солнце бесстыдно лижет ему вихры,
Пусть он устаёт от женщин и от жары, –
Его, по большому счёту, не существует.

Ведь, собственно, проходимцы тем и бесценны.
Он снится мне между часом и десятью;
Хохочет с биллбордов; лезет ко мне в статью.
Таджики – как саундтрек к моему нытью –
В соседней квартире гулко ломают стены.

Такая болезнь хоть раз, но бывает с каждым –

Я думала: я забыла сказать о важном,
Я вывернусь, я сбегу, полечу в багажном,
Туда же, всё с той же бирочкой на руке.
Я думала: я ворвусь и скажу: porque.

Но Отче грустит над очередью к реке,
В которую никого не пускает дважды.

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел всё – Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поёт Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Бернард пишет: «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчинённых, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».

«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрёшь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».

Босса нова

В Баие нынче закат, и пена
Шипит как пунш в океаньей пасти.
И та, высокая, вдохновенна
И в волосах её рдеет счастье.
А цепь следов на снегу – как вена
Через запястье.

Ты успеваешь на рейс, там мельком
Заглянут в паспорт, в глаза, в карманы.
Сезон дождей – вот ещё неделька,
И утра сделаются туманны.
А ледяная крупа – подделка
Небесной манны.

И ты уйдёшь, и совсем иной
Наступит мир, как для иностранца.
И та, высокая, будет в трансе,
И будет, что характерно, мной.
И сумерки за твоей спиной
Сомкнёт пространство.

В Баие тихо. Пройдёт минута
Машина всхлипнет тепло и тало.
И словно пульс в голове зажмут, а
Между ребёр – кусок металла.
И есть ли смысл объяснять кому-то,
Как я устала.

И той, высокой, прибой вспоровшей,
Уже спохватятся; хлынет сальса.
Декабрь спрячет свой скомороший
Наряд под ватное одеяльце.
И все закончится, мой хороший.
А ты боялся.

В порядке общего стёба:
спрашивали – отвечаем

Тяжело с такими ходить по улицам –
Все вымаливают автографы:
Стой и жди поодаль, как угол здания.
Как ты думаешь – ведь ссутулятся
Наши будущие биографы,
Сочиняя нам оправдания?

Будут вписывать нас в течения,
Будут критиков звать влиятельных,
Подстригут нас для изучения
В школах общеобразовательных:

Там Цветаевой след, тут – Хлебников:
Конференции, публикации –
Ты-то будешь во всех учебниках.
Я – лишь по специализации.

Будут вчитывать в нас пророчества,
Возвеличивать станут бережно
Наше вечное одиночество,
Наше доблестное безденежье.

Впрочем, всё это так бессмысленно –
Кто поймёт после нас, что именно
Пётр Первый похож немыслимо
На небритого Костю Инина?

Как смешно нам давать автографы –
И из банок удить клубничины?
Не оставят же нам биографы,
Прав на то, чтобы быть обычными.

Ни на шуточки матерщинные,
Ни на сдавленные рыдания.

Так что пусть изойдут морщинами,
Сочиняя нам оправдания.

Давай будет так

Давай будет так: нас просто разъединят,
Вот как при междугородних переговорах –
И я перестану знать, что ты шепчешь над
Её правым ухом, гладя пушистый ворох
Волос её; слушать радостных чертенят
Твоих беспокойных мыслей, и каждый шорох
Вокруг тебя узнавать: вот ключи звенят,
Вот пальцы ерошат чёлку, вот ветер в шторах
Запутался; вот сигнал sms, вот снят
Блок кнопок; скрипит паркет, но шаги легки,
Щелчок зажигалки, выдох – и всё, гудки.

И я постою в кабине, пока в виске
Не стихнет пальба невидимых эскадрилий.
Счастливая, словно старый полковник Фрилей,
Который и умер – с трубкой в одной руке.

Давай будет так: как будто прошло пять лет,
И мы обратились в чистеньких и дебелых
И стали не столь раскатисты в децибелах,
Но стоим уже по тысяче за билет;
Работаем, как нормальные пацаны,
Стрижём как с куста, башке не даём простою –
И я уже в общем знаю, чего я стою,
Плевать, что никто не даст мне такой цены.
Встречаемся, опрокидываем по три
Чилийского молодого полусухого
И ты говоришь – горжусь тобой, Полозкова!
И – нет, ничего не дергаётся внутри.

– В тот август ещё мы пили у парапета,
И ты в моей куртке – шутим, поём, дымим…
(Ты вряд ли узнал, что стал с этой ночи где-то
Героем моих истерик и пантомим);
Когда-нибудь мы действительно вспомним это –
И не поверится самим.

Давай чтоб вернули мне озорство и прыть,
Забрали бы всю сутулость и мягкотелость
И чтобы меня совсем перестало крыть
И больше писать стихов тебе не хотелось;

Чтоб я не рыдала каждый припев, сипя,
Как крашеная певичка из ресторана.

Как славно, что ты сидишь сейчас у экрана
И думаешь,
Что читаешь
Не про себя.

Детское

Я могу быть грубой – и неземной,
Чтобы дни – горячечны, ночи – кратки;
Чтобы провоцировать беспорядки;
Я умею в салки, слова и прятки,
Только ты не хочешь играть со мной.

Я могу за Стражу и Короля,
За Осла, Разбойницу, Трубадура, –
Но сижу и губы грызу, как дура,
И из слёзных желёз – литература,
А в раскрасках – выжженная земля.

Не губи: в каком-нибудь ноябре
Я ещё смогу тебе пригодиться –
И живой, и мёртвой, как та водица –
Только ты не хочешь со мной водиться;
Без тебя не радостно во дворе.

Я могу тихонько спуститься с крыш,
Как лукавый, добрый Оле-Лукойе;
Как же мне оставить тебя в покое,
Если без меня ты совсем не спишь?
(Фрёкен Бок вздохнет во сне: «Что такое?
Ты хорошим мужем ей стал, Малыш»).

Я могу смириться и ждать, как Лис –
И зевать, и красный, как перец чили
Язычок вытягивать; не учили
Отвечать за тех, кого приручили?
Да, ты прав: мы сами не береглись.

Я ведь интересней несметных орд
Всех твоих игрушек; ты мной раскокал
Столько ваз, витрин и оконных стёкол!

Ты ведь мне один Финист Ясный Сокол.
Или Финист Ясный Аэропорт.

Я найду, добуду – назначат казнь,
А я вывернусь, и сбегу, да и обвенчаюсь
С царской дочкой, а царь мне со своего плеча даст…

Лишь бы билась внутри, как пульс, нутряная чьятость.
Долгожданная, оглушительная твоязнь.

Я бы стала непобедимая, словно рать
Грозных роботов, даже тех, что в приставке Денди.
Мы летали бы над землей – Питер Пэн и Венди.

Только ты, дурачок, не хочешь со мной играть.

Вера Полозкова. Любимые стихи ( 12 ). Часть 1

Обыкновенна с каждой из сторон
И заурядна, как трава у дома:
Не записала модного альбома
И не похожа на Шарлиз Терон.

Не лесбиянка. Не брала Берлин.
Не вундеркинд. Не дочь миллиардера.
Не чемпионка мира, не Венера
И никогда не пела с группой «Сплин».

Не Мать Тереза, не Мари Кюри.
И «Оскар» вряд ли светит, что обидно.
Зато мне из окна весь Кремль видно
И рост мой метр восемьдесят три.

И, если интуиция не врёт,
Назло всем ураганам и лавинам
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черед.

Бернард пишет Эстер: «У меня есть семья и дом.
Я веду, и я сроду не был никем ведом.
По утрам я гуляю с Джесс, по ночам я пью ром со льдом.
Но когда я вижу тебя – я даже дышу с трудом».

Бернард пишет Эстер: «У меня возле дома пруд,
Дети ходят туда купаться, но чаще врут,
Что купаться; я видел все — Сингапур, Бейрут,
От исландских фьордов до сомалийских руд,
Но умру, если у меня тебя отберут».

Бернард пишет: «Доход, финансы и аудит,
Джип с водителем, из колонок поет Эдит,
Скидка тридцать процентов в любимом баре,
Но наливают всегда в кредит,
А ты смотришь – и словно Бог мне в глаза глядит».

Читать еще:  Как издать сборник стихов в беларуси

Бернард пишет «Мне сорок восемь, как прочим светским плешивым львам,
Я вспоминаю, кто я, по визе, паспорту и правам,
Ядерный могильник, водой затопленный котлован,
Подчиненных, как кегли, считаю по головам –
Но вот если слова – это тоже деньги,
То ты мне не по словам».

«Моя девочка, ты красивая, как банши.
Ты пришла мне сказать: умрешь, но пока дыши,
Только не пиши мне, Эстер, пожалуйста, не пиши.
Никакой души ведь не хватит,
Усталой моей души».

(ответ — автор Николай Бабушкин)

Эстер пишет Бернарду: «У тебя есть семья и дом.
Жена, ребятишки, собака, ямайский ром.
И тебе просто нравится, как я делаю это ртом
Где-то между ланчем и аэропортом»

Эстер пишет Бернарду: «Помню, где ты живешь.
Они были в отпуске, мы приезжали. И пруд хорош.
На фотографиях младший особенно на тебя похож.
А ты без меня, конечно же, не умрешь.
Это ложь, Бернард, это тоже ложь».

Эстер пишет: «Прости, но меня не повесишь в шкаф,
Не поставишь в гараж и никак не внесешь в устав.
Я могу любить, но по-честному, не украв.
И еще – ты помнишь — терпеть не могу Пиаф».

Эстер пишет: «Банши – это только ночной кошмар,
А ты любишь меня в кредит, как привычный бар.
Говорят, что любовь это счастье и Божий дар.
Так за что мы наказаны ею, Бернард?»

Так бесполезно – хвалы возносить,
Мрамор объяв твоего пьедестала…
Отче, я правда ужасно устала.
Мне тебя не о чем даже просить.

Город, задумав себя растерзать,
Смотрит всклокоченной старой кликушей…
Отче, тебе всё равно, но послушай –
Больше мне некому это сказать.

Очи пустынны – до самого дна.
Холодно. Жизнь – это по существу лишь…
Отче! А если. Ты. Не существуешь…
–Значит, я правда осталась одна.

— Разлюбила тебя, весной еще. — Да? Иди ты!
— Новостные сайты читай. — С твоими я не знаком.
И смеется. А все слова с тех пор — паразиты:
Мертворожденными в горле встают комком.

— Разлюбила тебя, афишами посрывала!
— Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь.
И молчит, выдыхая шелковый дым устало,
И уходит, как из запястья уходит пульс.

Как они говорят, мама! Как они воздевают бровки!
Бабочки-однодневки, такие, ангелы-полукровки.
Кожа сладкие сливки, вдоль каждой шеи татуировки.
Пузырьки поднимаются по загривку, как в газировке.
Это при моей-то железной выправке, мама, —
Дьявольской тренировке.

Мама, как они смотрят поверх тебя, если им не друг ты.
Мама, как они улыбаются леденяще, когда им враг ты.
Диетические питательные продукты,
Натуральные человеческие экстракты,
Полые объекты, мама, скуластые злые фрукты,
Бесполезные говорящие артефакты.

Как они одеты, мама! Как им все вещи великоваты!
Самые скелеты у них тончайшей ручной работы.
Терракотовые солдаты, мама, воинственные пустоты.
Белокурые роботы, мама, голые мегаватты.
Как заставишь себя любить настоящих, что ты!?
Когда рядом такие вкусные суррогаты.

Уж лучше думать, что ты злодей,
Чем знать, что ты заурядней пня.
Я перестала любить людей, —
И люди стали любить меня.

Вот странно – в драной ходи джинсе
И рявкай в трубку, как на котят –
И о тебе сразу вспомнят все,
И тут же все тебя захотят.
Ты независим и горд, как слон –
Пройдет по телу приятный зуд.

Гиены верят, что ты силен –
А после горло перегрызут.

На страдание мне не осталось времени никакого.
Надо говорить толково, писать толково
Про Турецкого, Гороховского, Кабакова
И учиться, фотографируя и глазея.
Различать пестроту и цветность, песок и охру.
Где-то хохотну, где-то выдохну или охну,
Вероятно, когда я вдруг коротну и сдохну,
Меня втиснут в зеленый зал моего музея.

Пусть мне нечего сообщить этим стенам – им есть
Что поведать через меня; и, пожалуй, минус
Этой страстной любви к работе в том, что взаимность
Съест меня целиком, поскольку тоталитарна.
Да, сдавай ей и норму, и все избытки, и все излишки,
А мне надо давать концерты и делать книжки,
И на каждой улице по мальчишке,
Пропадающему бездарно.

Что до стихов – дело пахнет чем-то алкоголическим.
Я себя угроблю таким количеством,
То-то праздник будет отдельным личностям,
Возмущенным моим расшатываньем основ.
— Что ж вам слышно там, на такой-то кошмарной громкости?
Где ж в вас место для этой хрупкости, этой ломкости?
И куда вы сдаете пустые емкости
Из-под всех этих крепких слов?

То, что это зависимость – вряд ли большая новость.
Ни отсутствие интернета, ни труд, ни совесть
Не излечат от жажды – до всякой рифмы, то есть
Ты жадна, как бешеная волчица.
Тот, кто вмазался раз, приходит за новой дозой.
Первый ряд глядит на меня с угрозой.
Что до прозы – я не умею прозой,
Правда, скоро думаю научиться.

Предостереженья «ты плохо кончишь» — сплошь клоунада.
Я умею жить что в торнадо, что без торнадо.
Не насильственной смерти бояться надо,
А насильственной жизни – оно страшнее.
Потому что счастья не заработаешь, как ни майся,
Потому что счастье – тамтам ямайца,
Счастье, не ломайся во мне,
Вздымайся,
Не унимайся,
Разве выживу в этой дьявольской тишине я;

Потому что счастье не интервал – кварта, квинта, секста,
Не зависит от места бегства, состава теста,
Счастье – это когда запнулся в начале текста,
А тебе подсказывают из зала.
Это про дочь подруги сказать «одна из моих племянниц»,
Это «пойду домой», а все вдруг нахмурились и замялись,
Приобнимешь мальчика – а у него румянец,
Скажешь «проводи до лифта» — а провожают аж до вокзала.
И не хочется спорить, поскольку все уже
Доказала.

Писать бы на французском языке –
Но осень клонит к упрощенным формам,
Подкрадываясь сзади с хлороформом
На полосатом носовом платке.

Поэтом очень хочется не быть.
Ведь выдадут зарплату в понедельник –
Накупишь книг и будешь жить без денег.
И только думай, где их раздобыть.

Я многого не стала понимать.
Встречалась с N – он непривычно тощий.
Он говорит по телефону с тещей
И странно: эта теща мне не мать.

Друзья повырастали в деловых
Людей, весьма далеких от искусства.
Разъехались. И пакостное чувство,
Что не осталось никого в живых.

И осень начинается нытьем
И вообще противоречит нормам.
Но в воздухе запахло хлороформом,
А значит, долгожданным забытьем.

Смешно до боли, смешно до
колик, до спазмов в сердце, до
нервной дрожи: я безнадежна, я
тебя_голик, я тебя_ман без
зачатков воли; кому-то влипнуть
так не дай Боже. Смешно до
крика, до «Будь ты проклят!», до
строчек в рифму и строчек в
прозе, я жмусь к лицу твоему
биноклем, я тебя_фил, что скорее
сдохнет, чем будет счастлив без
новой дозы.Смешно до
больше_я_не_сумею, до тихих
рыков, до громких стонов, и я
отчаянно стервенею: мне больше
вовсе не снятся феи, а снятся
только твои ладони. Я –
тебя_что_там_еще_бывает, я –
тебя_люб; о подобном – слышал?
Об этом много всего писали; нет,
ни хрена уже не спасает,
И я.
Всего лишь.
Пытаюсь.
Выжить.

Накрывают тревогой койки – такой тяжелой, что не засну.
Испариться бы, попросить их меня не трогать.
Я люблю тебя так, как щупают языком кровоточащую десну.
Как касаются пальцем места, где содран ноготь.

Я люблю тебя, как в приемной сидят и ждут.
Побелелые, словно выпаренные, лица.
Ожиданье – такой же спазм: оно крутит в жгут.
Я люблю тебя так, что больно пошевелиться.

Я не жду ничего. Я смирная, будто агнец.
Врач всех нас оглядит и цокнет: «Вот молодцы-то!»
Я люблю тебя так, что это теперь диагноз.
Индуцированный синдром тебядефицита.

Моя скоба, сдоба, моя зазноба,
мальчик,
продирающий до озноба, я не
докричусь
до тебя до сноба, я же голос себе
сорву.
Я тут корчусь в запахе тьмы и прели,
мой
любимый мальчик рожден в апреле,
он
разулыбался, и все смотрели, как я
падаю
на траву.
Этот дробный смех, этот прищур
блядский, он всегда затискан, всегда
обласкан, так и тянет крепко
вцепиться в
лацкан и со зла прокусить губу. Он
растравит, сам того не желая, как
шальная женушка Менелая, я дурная,
взорванная и злая, прямо вены кипят
на
лбу.
Низкий пояс джинсов, рубашки
вырез, он
мальчишка, он до конца не вырос, он
внезапный, мощный, смертельный
вирус,
лихорадящая пыльца; он целует
влажно,
смеется южно, я шучу так плоско и
так
натужно, мне совсем, совсем ничего
не
нужно, кроме этого наглеца.
Как же тут не вешаться от тоски, ну,
он
же ведь не чувствует, как я стыну, как
ищу
у бара родную спину, он же здесь, у
меня
чутье; прикоснись к нему, и немеет
кожа;
но Господь, несбычи мои итожа,
поджимает губы – и этот тоже. Тоже,
девочка, не твое.

я пришёл к старику берберу, что худ и сед,
разрешить вопросы, которыми я терзаем.
«я гляжу, мой сын, сквозь тебя бьет горячий свет, —
так вот ты ему не хозяин.

бойся мутной воды и наград за свои труды,
будь защитником розе, голубю и — дракону.
видишь, люди вокруг тебя громоздят ады, —
покажи им, что может быть по-другому.

помни, что ни чужой войны, ни дурной молвы,
ни злой немочи, ненасытной, будто волчица —
ничего страшнее тюрьмы твоей головы
никогда с тобой не случится».

Вера Полозкова — Короткие стихи

Горький запах полыни 0 (0)

Горький запах полыни
И песок из пустыни
На верблюжьем горбе —
Тебе.

Деньги старого скряги,
Две скрещенные шпаги
На фамильном гербе —
Тебе.

Незажившие раны,
Все далекие страны
В подзорной трубе —
Тебе.

Ключ от запертой дверцы
И еще мое средце
Цвета алой зари —
Бери.

Губы плавя в такой ухмылке 0 (0)

Губы плавя в такой ухмылке,
Что на зависть и королю,
Он наколет на кончик вилки
Мое трепетное «люблю».

И с лукавством в медовом взоре
Вкус божественным наречет.
И графу о моем позоре
Ему тоже запишут в счет.

Читать еще:  Как выучить стих гаснет вечер даль синеет

В свежих ранах крупинки соли 0 (0)

В свежих ранах крупинки соли.
Ночью снятся колосья ржи.
Никогда не боялась боли —
Только лжи.

Индекс Вечности на конверте.
Две цыганки в лихой арбе.
Никому не желала смерти.
Лишь себе.

Выбиваясь из сил, дремала
В пальцах Господа. Слог дробя,
Я прошу у небес так мало…
Да, тебя.

Над водою тишина легче пуха и пшена 0 (0)

над водою тишина
легче пуха
и пшена.
утки, как же нам такая
красота разрешена?

на закате над рекой
синий с золотом покой.
я не смел пошевелиться.
я забыл, кто я такой.

утки, есть такая грусть,
словно и река, и куст
знают все твои печали,
все тревоги наизусть.

В освещении лунном мутненьком 0 (0)

В освещении лунном мутненьком,
Проникающем сквозь окно,
Небольшим орбитальным спутником
Бог снимает про нас кино.
Из Его кружевного вымысла
Получился сплошной макабр.
Я такая большая выросла,
Что едва помещаюсь в кадр.

Продленка 0 (0)

И когда она говорит себе, что полгода живет без драм,
Что худеет в неделю на килограмм,
Что много бегает по утрам и летает по вечерам,
И страсть как идет незапамятным этим юбкам и свитерам,
Голос пеняет ей: «Маша, ты же мне обещала.
Квартира давно описана, ты ее дочери завещала.
Они завтра приедут, а тут им ни холодка, ни пыли,
И даже еще конфорочки не остыли.
Сядут помянуть, коньячок конфеткою заедая,
А ты смеешься, как молодая.
Тебе же и так перед ними всегда неловко.
У тебя на носу новое зачатие, вообще-то, детсад, нулевка.
Маша, ну хорош дурака валять.
Нам еще тебя переоформлять».
Маша идет к шкафам, вздыхая нетяжело.
Продевает руку свою
В крыло.

Чужой 0 (0)

Пусто. Ни противостоянья,
Ни истерик,ни кастаньет.
Послевкусие расставанья.
Состояние
Расстоянья —
Было, билось — и больше нет.

Скучно. Мрачно. Без приключений.
Ни печали, ни палачей.
Случай. Встреча морских течений.
Помолчали — и стал ничей.

Жаль. Безжизненно, безнадежно.
Сжато, сожрано рыжей ржой.
Жутко женско и односложно:
Был так нужен,
А стал
Чужой.

Сиамские близнецы 0 (0)

Целуемся хищно
И думаем вещно;
Внутри меня лично
Ты будешь жить вечно,
И в этой связи мы
Единей скелета, —
На долгие зимы,
На многие лета;
В нас ширится мощно
Грудная геенна —
И денно и нощно,
И нощно и денно,
Сиамское темя
У двух иностранцев —
Мы вместе на время.
Но не на пространство.
И да не возропщем,
Пока не остынем.
Найдемся по общим
Подкожным пустыням.

Мне бы только хотелось 1 (1)

Мне бы только хотелось, чтобы
(Я банальность скажу, прости)
Солнце самой высокой пробы
Озаряло твои пути.

Мне бы вот разрешили только
Теплым ветром, из-за угла,
Целовать тебя нежно в челку
Цвета воронова крыла.

Мне бы только не ляпнуть в шутку —
Удержаться и промолчать,
Не сказав никому, как жутко
И смешно по тебе скучать.

Детство 0 (0)

— Уходить от него. Динамить.
Вся природа ж у них – дрянная.
— У меня к нему, знаешь, память –
Очень древняя, нутряная.

— Значит, к черту, что тут карьера?
Шансы выбиться к небожителям?
— У меня в него, знаешь, вера;
Он мне – ангелом-утешителем.

— Завяжи с этим, есть же средства;
Совершенно не тот мужчина.
— У меня к нему, знаешь, – детство,
Детство – это неизлечимо.

Жреческое 0 (0)

Город стоит в метельном лихом дурмане —
Заспанный, индевеющий и ничей,
Изредка отдаваясь в моем кармане
Звонкой связкой твоих ключей,
К двери в сады Эдема. Или в Освенцим.
Два поворота вправо, секунд за пять.
Встреть меня чистым выцветшим полотенцем.
И футболкой, в которой спать…

Что-то верно сломалось в мире,
Боги перевели часы.
Я живу у тебя в квартире
И встаю на твои весы.
Разговоры пусты и мелки.
Взгляды — будто удары в пах.
Я молюсь на твои тарелки
И кормлю твоих черепах.
Твои люди звонками пилят
Тишину. Иногда и в ночь.
Ты умеешь смотреть навылет.
Я смотрю на тебя точь-в-точь,
Как вслед Ною глядели звери,
Не допущенные к Ковчег.
Я останусь сидеть у двери.
Ты уедешь на саундчек…

Словно догадка
Вздрогнет невольно –
Как же мне сладко.
Как же мне больно.
Как лихорадка –
Тайно, подпольно –
Больно и сладко,
Сладко и больно,
Бритвенно, гладко,
Хватит, довольно –
Больно и сладко,
Сладко и больно.
Мертвая хватка.
К стенке. Двуствольно.
Было так сладко.
Стало
Так
Больно…

Все логично: тем туже кольца, тем меньше пульса.
Я теперь с тоской вспоминаю время, когда при встрече
Я могла улыбчиво говорить тебе: «Не сутулься»,
Расправляя твои насупившиеся плечи,
Когда чтобы зазвать на чай тебя, надо было
Засвистеть из окна, пока ты проходишь мимо.
Чем в нас меньше простой надежды — тем больше пыла.
Чем нелепее все — тем больше необходимо.
И чем дальше, тем безраздельнее мы зависим,
Сами себя растаскиваем на хрящики.
Здравствуйте, Вера. Новых входящих писем
Не обнаружено в Вашем почтовом ящике.

Ставками покера.
Тоном пресвитера:
Вечером рокеры —
Днем бэбиситтеры.
Чтобы не спятили.
Чтобы не выдали.
Утром приятели —
Вечером идолы.

Я ведь не рабской масти — будь начеку.
Я отвечаю требованиям и ГОСТам.
Просто в твоем присутствии — по щелчку —
Я становлюсь глупее и ниже ростом.
Даже спасаться бегством, как от врагов
Можно — но компромиссов я не приемлю.
Время спустя при звуке твоих шагов
Я научусь проваливаться сквозь землю.
Я не умею быть с тобой наравне.
Видимо, мне навеки стоять под сценой.
Эта любовь — софитовая, извне —
Делает жизнь бессмысленной.
И бесценной.

Поэзия. Вера Полозкова — отзыв

Стихи, пропитанные трагизмом и болезненной правдой. Разрывающие душу на части, и помогающие найти силы, чтобы встать и идти дальше. Вера Полозкова — стихи для тех, кто умеет слышать и способен признать горькую правду.

Всем привет!

С детства я очень люблю поэзию. Огромное количество стихов знаю наизусть (благо училась на режиссуре, и наша педагог по сценической речи очень любила слушать на экзамене именно стихи, а не прозу). Дома я тоже читала стихи: вечера проходили за чудесной поэзией Ахматовой, Цветаевой, Верхарна, Есенина и прочих, не менее замечательных поэтов. Современных авторов почти не читала, в социальных сетях раньше зависала редко, и предпочитала книгу.

Но однажды, скачивая музыку на плеер, я наткнулась на строчки, затронувшие каждую струнку моей души:

От Кишинева и до Сент-Луиса издевается шар земной
Я ненавижу, когда целуются, если целуются не со мной

Эти стихи написаны просто как для меня. Нет, такое чувство, что их написала я. Если бы я умела писать поэзию так же хорошо, как прозу — я бы писала стихи именно в таком стиле. Каждая строчка, каждая буква просто пропитаны каким-то смыслом. Я тоже, как и автор этих строк, ненавижу, когда целуются не со мной! После этих строк я просто влюбилась в талант этого автора!

Нет, я не скупаю сборники ее стихов и не пересматриваю часами видео с ней на ютубе. Но иногда, когда хочется поразмышлять, я слушаю ее стихи. Лучше нее их никто не читает! Вы только вдумайтесь в эти строки:

Он ненавидит меня – еще бы –
За отражение южных звезд
В глазах, усмешку на уголок,
То, что меня узнают без грима
И то, что я, к сожаленью, прима
И никогда не ношу чулок.
Я ноль. Я дырочка в номерке.
Но – буду профилем на монете.
А он останется в кабинете
С куском кулисы в одной руке.

Что ни строчка, то шедевр. Предсказания Полозковой звучат оптимистично, несмотря на огромный трагизм её стихов. Мужа просто передергивает, если я вдруг включаю ее стихи. Он искренне не понимает ее поэзию и рычит:

Как можно слушать этот депрессняк!

А какая истерика случилась у него, когда я потащила его на ее концерт! Он отбивался до последнего, а после концерта за всю дорогу домой не проронил ни слова. Жаль, что он так ее не любит — ведь мы с ней зеркально похожи.

Её стихи понятны всем.

Впрочем, с ней похожа любая девушка, любой парень, любой человек мира. Она космополитична, и понятна на всех языках мира. Если Вера сама читает свои стихи, то замирают все вокруг. Столько трагизма, столько боли, столько надежды звучат в этих строках, что поневоле задумываешься о себе, о том, что творится глубоко внутри.

Полозкова выворачивает наизнанку, вскрывает нарывы и наболевшее, и удаляет все это, заменяя глотком чистого воздуха и надеждой на то, что всё будет хорошо. Особенно я люблю этот стих — короткий и очень близкий:

когда ты падаешь, кто-то должен быть рядом,
чтобы протянуть тебе руку, может быть даже обе.
или если его нет рядом, он должен ждать тебя дома,
чтобы сказать:»моя малышка»,
погладить по спине, поцеловать в лобик.
когда ты падаешь, везде должен свет гаснуть,
чтобы они не смотрели, не смотрели, не смотрели.
и в этой темноте только кто-то один может сказать тебе:»мой ясный,
вставай, это не подходящее место для отдыха,
как, впрочем, и время»
и улыбнуться
только тебе.
когда ты падаешь, когда ты падаешь,
когда небо падает сверху,
кто-то должен быть рядом, чтобы успеть подхватить тебя за секунду до краха,
но, как правило, в этот момент господь отворачивается и закрывает прореху
в небе, через которую он обычно смотрит на нас.
нет, не от страха,
а просто потому что только он и знает,
что на самом деле,
когда ты падаешь, когда ты падаешь,
когда ты действительно падаешь,
никого не должно быть рядом.

Все, кто хоть раз падал и разбивался, знают, что это так — никого, слышите, никого не должно быть рядом! И в тоже время очень важно знать, что есть человек, который тебя подхватит, поцелует в щечку и придаст сил двигаться дальше. Болезненная правда.

Читать еще:  Как найти метафору в стихе

Уникальность поэзии Полозковой.

Стихи Полозковой не для каждого, они только для тех, кто умеет принимать правду, какой бы она ни была, и предпочитает ее самой сладкой лести. Я ненавижу, когда мне льстят!

Мои друзья — странные люди (с точки зрения большинства). Они всегда говорят то, что думают и никогда не врут. Таких людей я собирала долгие годы, отсеивая по крупицам льстецов и врунов. Настоящий друг это тот человек, который скажет правду и поможет принять ее. Нельзя лгать ни себе, ни окружающим. Только чистая неразбавленная сладким сиропом правда.

Полозкова вещает правду, а принимать ее или нет — ваш выбор.

У всех были такие ситуации.

У самой поэтессы нелегкая жизнь, нелегкая судьба. Ей самой приходится день за днем выстраивать себя, свою линию поведения. Вытаскивать себя за волосы, как барон Мюнхгаузен. Потому, что если она сама этого не сделает, то не сделает никто. Рассчитывать только на себя — отличная черта характера. Она выдает по-настоящему сильных людей, которых очень трудно сломать. Нет, иногда Вера ломается — это видно по стихам.

Когда я вижу эту ломку, мне очень хочется помочь и написать ей:

Не пишу, хотя знаю, что в своей группе в социальных сетях она обязательно увидит эти строки. Считаю, что только она может спасти себя. И каждый раз радуюсь, когда вижу по строчкам, что у нее всё отлично.

Еще один любимый стих.

Был когда-то в моей жизни любимый, переехавший на другой конец страны, и видела я его раз в полгода (а то и реже). Это была безответная с его стороны, но очень сильная с моей любовь. Я всегда чуяла, когда он приезжал в родной город. Он — не всегда звонил.

Услышав впервые этот стих Полозковой, я плакала. Потому что, как и все ее стихи, правда.

И он делается незыблемым, как штатив,

И сосредоточенным, как удав,

Когда приезжает, ее никак не предупредив,

Уезжает, ее ни разу не повидав.

Она чувствует, что он в городе — встроен чип.

Смотрит в рот телефону — ну, кто из нас смельчак.

И все дни до его отъезда она молчит.

И все дни до его отъезда они молчат.

Она думает — вдруг их где-то пересечет.

Примеряет улыбку, реплику и наряд.

И он тоже, не отдавая себе отчет.

А из поезда пишет: «В купе все лампочки не горят».

Тогда я слушала этот стих огромное количество раз. Довела себя до сильнейшей боли, после которой пришло облегчение и свобода от этой болезненной любви. Нет, я до сих пор люблю этого человека — он замечательный. Но сейчас моя любовь к нему другая, легкая и счастливая. Я знаю, что где-то на другом краю земли он есть, и он счастлив. И я рада, что он счастлив. И все же:

— У меня к нему, знаешь, — детство,
Детство — это неизлечимо.

Творчество.

Ее творчество очень болезненное, и резкое. Если вы любите недосказанность и недомолвки, вам не понравятся ее стихи. Принимать правду может не каждый. Есть огромное количество современных авторов, более мягких и гибких — слушайте их.

Полозкова яркая представительница бунта против современного общества равнодушных. Где каждый сам за себя, и сам по себе. Где люди проходят на улице мимо упавшего человека и думают:

А человеку могло стать плохо, и ему нужна помощь. Но все спешат по своим делам, их не интересуют чужие жизни. Им бы со своей разобраться. А разбираться страшно, и больно. Копаться в себе удел избранных. Тех, кто знает, что за самой сильной болью и черной полосой, обязательно ждет облегчение и счастье.

Девочка -трагизм, постоянно танцующая на грани. Ходит по лезвию бритвы, балансирует над пропастью. Падает без парашюта, и снова поднимается из бездны — крылья спасают. Ангелы берегут.

Несмотря на всю резкость ее поэзии, Вера очень хрупкая и нежная, ее беречь надо. Просто беречь ее трудно, она сама прыгает на грабли и проходит испытания на прочность.

Есть у Полозковой один стих, который лучше всего описывает ее жизнь и ее характер. Стих безумно болезненный, если слушать сердцем и вникать в каждую строчку. Я приведу только фрагмент, но если захотите — послушайте целиком. Стих того стоит!

они, кстати говоря, обожают спрашивать:
«что же вы, вера, такая молоденькая, веселая,
а такие тексты пишете мрачные?
это все откуда у вас берется-то?»
как ты думаешь, что мне ответить им, милый друг владислав алексеевич?
может, рассказать им как есть – так и так, дорогая анечка,
я одна боевое подразделение
по борьбе со вселенскою энтропией;
я седьмой год воюю со жлобством и ханжеством,
я отстаиваю права что-то значить,
писать,
высказываться
со своих пятнадцати,
я рассыпаю тексты вдоль той тропы,
что ведет меня глубже и глубже в лес,
размечаю время и расстояние;
я так делаю с самого детства, анечка,
и сначала пришли и стали превозносить,
а за ними пришли и стали топить в дерьме,
важно помнить, что те и другие матрица,
белый шум, случайные коды, пиксели,
глупо было бы позволять им верстать себя;
я живой человек, мне по умолчанию
будет тесной любая ниша, что мне отводится;
что касается славы как твердой валюты, то про курс лучше узнавать
у пары моих приятелей, —
порасспросите их, сколько она им стоила
и как мало от них оставила;
я старая, старая, старая баба, анечка,
изведенная,
страшно себе постылая,
которая, в общем, только и утешается
тем, что бог, может быть, иногда глядит на нее и думает:
— ну она ничего, справляется.
я, наверное,
не ошибся в ней.

Наше поколение прошло через все тоже самое. Не все, но многие. Дети, рожденные в 80-х, знают не по наслышке все то, о чем Вера пишет в этом стихе. Когда представители старшего поколения говорят, что у современных тридцатилетних легкая жизнь, и все само идет к ним в руки, мне так и хочется крикнуть:

Что вы, бесценные наши родители и старшие родственники, знаете о том, через что мы прошли в своей жизни? Сколько было боли и испытаний было. Знаете, как мы закрывались в своей серой комнате и плакали в подушку до тех пор, пока не оклемаемся и не найдем сил встать и идти дальше?

Стихи Веры для нас, тридцатилетних. Старшие и младшие поймут не всегда и не всё. Для них Полозкова просто бренд, раскрученный в социальных сетях. Они цитируют ее наизусть, но не всегда понимают печальный смысл этих строк. Надо пройти через все тоже самое, что и Вера, чтобы полюбить ее поэзию искренне и всем сердцем.

Я люблю, потому что сама такая.

Вера отличная поэтесса, и если уж вы полюбили ее стихи — это навсегда. Только иногда хочется пожелать ей:

Побольше легкости — у тебя всё будет хорошо. Обещаю.

Новое в блогах

  • Как вывести сюда мое сообщество?

Сообщество «Мужчина и женщина: лабиринты отношений»

Стихи Веры Полозковой

Стихи Веры Полозковой

СУЖЕНОЕ-РЯЖЕНОЕ

Чтобы был свиреп,

Был как небоскреб,

Чтобы в горле рэп,

А во взгляде стеб,

Чтоб слепил глаза,

Чтоб за ним как за

Туже чтоб ремней,

Крепче, чем броня:

Чтобы был умней

Чтобы не брюзжал,

Чтобы был холен,

Чтобы был упрям,

Чтоб «У этой вон –

Чтобы, пыль вокруг

Он пришел и вдруг –

— Рассказать ему? – Бровь насупит.

Да и делать-то будешь что потом?

— А исчезнуть? Как он поступит?

— Не умрет. Все приходит с опытом.

— А не любит? – Ну значит – stupid,

Пусть тогда пропадает пропадом.

— Уходить от него. Динамить.

Вся природа ж у них – дрянная.

— У меня к нему, знаешь, память –

Очень древняя, нутряная.

— Значит, к черту, что тут карьера?

Шансы выбиться к небожителям?

— У меня в него, знаешь, вера;

Он мне – ангелом-утешителем.

— Завяжи с этим, есть же средства;

Совершенно не тот мужчина.

— У меня к нему, знаешь, – детство,

Детство – это неизлечимо.

Поговори со мной,

Поговори со мной,

Ну поделись со мной

Буду; как рай земной

Поумирай со мной,

Поговори со мной,

Слезы повылей чуть —

Я ведь как оттепель,

Станет легко тебе,

Будто бы сызнова

Встанешь из пламени,

Только держись меня,

Не оставляй меня.

А коль решишь уйти,

Вот те пророчество:

Будешь искать пути,

Да не воротишься.

СОЛНЦЕ

В схеме сбой. Верховный Электрик, то есть,
Постоянно шлет мне большой привет:
Каждый раз, когда ты садишься в поезд,
У меня внутри вырубают свет.

Ну, разрыв контакта. Куда уж проще —
Где-то в глупой клемме, одной из ста.
Я передвигаюсь почти наощупь
И перестаю различать цвета.

Я могу забыть о тебе законно
И не знать — но только ты на лету
Чемодан затащишь в живот вагона —
Как мой дом провалится в темноту.

По четыре века проходит за день —
И черно, как в гулкой печной трубе.
Ходишь как слепой, не считаешь ссадин
И не знаешь, как позвонить тебе

И сказать — ты знаешь, такая сложность:
Инженеры, чертовы провода.
Мое солнце — это почти как должность.
Так не оставляй меня никогда.

ЗА ТОБОЙ

По салютам, ракетным стартам,
По воронкам и перестрелкам –
Я слежу за тобой по картам.
Я иду за тобой по стрелкам.

Между строк, по чужим ухмылкам,
По аккордам, по первым звукам –
Я хожу за тобой по ссылкам,
Я читаю тебя по буквам;

Терпкой кожей своей барханьей,
В звоне полупустых бутылок –
Ты ведь чуешь мое дыханье,
Обжигающее затылок?

Разворачиваешься круто,
Гасишь фары и дышишь тяжко?
Позабыв, что твои маршруты –
Все мои: мы в одной упряжке.

Закольцованы, как в цепочке,
И, как звенья, литы и жестки.
Мы столкнемся в конечной точке.
На решающем перекрестке.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector